Главная Тур-даты Новости Дискография Лирика Биография Статьи О клубе Форум OZZY M.D.

ФЭН-ЗОНА

НАШИ РЕЗИДЕНТЫ

SABBATH INSIDE
BLIZZARD OF MOSCOW
Главная arrow Биография arrow книги arrow Шэрон Осборн. Экстрим, или моя автобиография
Шэрон Осборн. Экстрим, или моя автобиография Печать E-mail
Автор Dr.OZZY   
23.10.2010 г.

Издательство "Гелеос" 2008

Перевод: И. Володин

 

 

Я посвящаю эту книгу моему дорогому мужу Оззи.

Спасибо за то, что ты был все эти годы моим

партнером и лучшим другом, а также за то, что

ты изменил мою жизнь к лучшему. И особое спасибо

за наших детей. Моя любовь к тебе бесконечна

 

 

 

ПРОЛОГ

Я стою у самых ворот и смотрю, как Келли бежит по участку. Ветер треплет золотистые волосы и кидает их на ее ангельское личико. Она похожа на золотого ангела с храма мормонов на бульваре Санта-Моника. Она держит за руку Джеки, а мне хочется крикнуть им, чтобы они дер­жались подальше от фонтана — он гораздо глубже, чем кажется, и я не хочу, чтобы дети играли около него. Но тут я замечаю, что Эми тянет меня за рукав, показывая на что-то. Она улыбается мне, и я чувствую себя такой счастли­вой, защищенной и спокойной. Этот дом, он снова мой, эти высокие, уходящие в небо пальмы тоже мои. Вьюнок взбегает по ним вверх и рассыпается пышными фиолето­выми цветами. Все как было когда-то. Я хочу поделиться своими ощущениями с папочкой, но где он? Я смотрю, как мои дети садятся на колени около фонтана, наклоня­ются над водой и смотрят, как она стекает с одной ракови­ны в другую, а потом в следующую... Но где же папочка? Он должен сам увидеть все это, иначе он мне просто не поверит. Я пытаюсь позвать его, но звук воды становится все громче и громче, заглушая мой голос...

...И вдруг я чувствую что-то очень холодное внутри себя, оно бежит по сосудам, как во время курса моей хи­миотерапии. Нет, это же совсем не вода в фонтане, это звук не воды, а чего? Это наш чертов телефон, а сама я вовсе не в Калифорнии, а в Бакингемшире, на собствен­ной кухне, возле потухшего камина. А на диванчике со мной моя Мини.

— Я люблю тебя, Мини, — говорю я так, как разгова­риваю только с ней. Она открывает глаза и улыбается.
Ни кто не верит мне, что она может улыбаться, даже Оззи, который любит ее почти так же, как я. Но она улыбается. Хотя она шпиц, рот у нее какой-то кошачий.

Настает черед Бо поприветствовать меня утренним поцелуем. Он такой красивый пес — просто необычайно красивый.

— Ты и должен быть красивым, — говорю я ему, — осо­бенно если вспомнить, сколько ты стоил.

Мой бог! Нет, это же Келли выиграла его на каком-то благотворительном аукционе. Но прости меня, Кел, вы­играть Лабрадора?

Беда Келли в том, что она обожает щенков и не мо­жет не покупать их. Все хорошо, но когда они начинают писать, какать и пахнуть, тут ее сразу нет. Она вообще рав­нодушна к взрослым собакам, а Бо уже почти вырос. По­этому, естественно, как и все остальные, кто перестал ее интересовать, он переехал жить к нам на Доэни-роуд в Беверли-Хиллз. К несчастью, ему не понравилось делить площадку для выгула с мелкими собачками, как, впро­чем, и им, и когда однажды утром он поцапался с Мини, я подумала: «Ага, вот оно, начинается...» Но это ведь не его вина, его вынудили обстоятельства. Теперь он жи­вет в Англии, и сто двадцать акров земли — это наше поместье — вполне его устраивают. С Мини у них сей­час все в полном порядке. Но ему нужно кого-то лю­бить, и, пока мы не подыщем ему нового хозяина или хозяйку, он выплескивает свою любовь на меня, и это трогательно до слез.

Что делают люди, когда их дети начинают жить само­стоятельно?

Что делать? Свернуться калачиком на диване и смот­реть, как в камине прогорают большие поленья дров? В доме ни звука — не хлопают двери, не слышно возни, ссор и беготни. Все, чем я жила раньше, исчезло. Оззи называет это китайской водяной пыткой — болезненной и неизбежной смертью, медленно убивающей того, кто еще недавно был полон жизненных сил. Как тут не вспомнить последние дни моего отца на Голливудском бульваре, когда он сидел в памперсах и слушал старые пластинки Фрэнка Синатры. Отец любил его. У него даже была черно-белая фотография Синатры в сереб­ряной рамке с надписью «Дону на память». Когда-то она стояла на его рабочем столе и должна была производить на посетителей впечатление — так же, как сигары и «Роллс-Ройс», «Ролекс» и алмазные запонки, дом в Мэй-фэр и деловой костюм с Сэвил-роу. Друг Дона, «Эти ста­рые голубые глаза»*...

 

На самом деле они и не встречались, лишь однажды отец просунул через толпу фотографию, а Синатра под­писал ее. Отец поместил ее в рамку и поставил на стол. Проще простого. «А кому-то разве плохо от этого, Ша­рон?» Никому. Со временем, я думаю, он и сам стал ве­рить в эту дружбу. Теперь медицинские сестры, которые кормят его и подмывают, тоже, наверное, так думают. Он вообще любил подчеркивать свою связь с гангстерами. Джо Пагано, Чарли Креем и остальными. Даже называл себя одно время крестным отцом рока.

Мне казалось, он нужен мне, но это было не так.

Теперь я не нужна своим детям. Они, конечно, гово­рят, что нужна, но все это чушь собачья. Я это знаю. И они знают.

Но они мне необходимы.

Вот уже четыре месяца я пытаюсь вести еженедельник, куда записываю, где каждый из них находится. Просто чтобы быть в курсе. Но Джек считает, что я отслеживаю их передвижения. И его слова возвращают меня на зем­лю. Когда-то отец точно так же пытался контролировать мои перемещения. Точно! Но разве они хотят, чтобы я звонила среди ночи узнать, где они и чем занимаются?! Сейчас, например, Джек находится в каком-то лагере глу­боко в джунглях, где учится кик-боксингу для какой-то телепрограммы. Келли где-то в одном из трех центров танцевальной музыки— Майами, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, а Эми вместе со мной и Оззи в Англии. Разве это нормально, когда твои дети разбросаны по трем раз­ным континентам? Кто подскажет мне, как с этим ми­риться?

Единственный, кому я сейчас нужна, — это мой муж. Он утверждает, что я спасла ему жизнь. Это неправда. Это он спас мою. Если бы не Оззи, я бы вслед за братом села в тюрьму и стала бы одной из заключенных Эйч-блока**. А может быть, умерла бы от передозировки снотворного, не найдя выхода из жизненного тупика.

Подумав о муже, которого люблю всем сердцем, я по­нимаю, что он еще спит, и что еще нет семи часов, потому что в семь он бы уже спустился вниз, испугавшись, что меня нет рядом. Он ненавидит спать в одиночестве, но ему нужен крепкий сон, поэтому я тихонько на цыпочках спу­стилась вниз на кухню читать свою роль. Огонь в камине euie теплился, но я все равно подбросила пару поленьев. Пока они разгорались, я, должно быть, задремала.

Обычно Оззи всегда просыпается первым. Всегда. В Малибу, например, где волны разбиваются буквально в паре метров от нашего домика, он обычно выходит на балкон второго этажа и смотрит на дельфинов, резвящих­ся совсем неподалеку от нас. Или на китов, медленно дрейфующих вдоль берега. Когда мы в Лос-Анджелесе, он тоже встает первым, и я нахожу его в зале, где он рабо­тает на тренажерах и одновременно смотрит «Историче­ский телеканал», включенный на полную громкость, потому что за долгие годы концертов его слух ослаб. Мой муж всегда был ранней пташкой. Еще когда мы не были знакомы, он раньше всех своих приятелей по «Блэк Саббат» вставал и шатался по коридорам гостиниц и холлам. Все остальные еще спали или только начинали продирать глаза после вечерних гулянок. Почему все фо­токорреспонденты всегда фотографировали только Оззи? Почему все журналисты брали интервью именно у него, а не у Тони, Гизера или Билла? Дело в том, что именно Оззи, встав раньше всех, встречался им на пути. Он был единственным, кто всегда оказывался в нужном месте и в нужный момент.

 

* 01'Blue Eyes — песня из репертуара Фрэнка Синатры. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — примеч. переводчика) (англ.).

 

** «Заключенные Эйч-блока» — популярный британский теле­ сериал о жизни заключенных женской тюрьмы.

Так было когда-то, так происходит и сейчас.

Вся группа еще отсыпается после учиненного на­кануне дебоша, а вокалист уже на ногах и ищет себе со­беседника. Им может стать любой музыкант или журна­лист, поклонница или горничная отеля.

Он всегда был не слишком разборчивым. Его устраивала любая компания, было бы с кем поговорить. Хотя, если разговоры могло заменить что-то иное, он не отказывался. Возможно, по этой причине распался его первый брак. Желание пого­ворить, скорее всего, и привело Оззи к бутылке, потому что в баре всегда найдется хотя бы один собеседник, в крайнем случае, сам бармен.

 

Теперь он бродит по дому, записывая на карманный магнитофон приходящие ему в голову мелодии, вступает в разговоры со всеми, кто встречается ему на пути, и включает на полную катушку любимые песни. Потому что если уж мой муж встал, то проснется весь дом. Снова лечь в кровать он уже не может. Ни за что. Не то, что я. Сон для меня всегда был спасением, прибежищем. Когда все было по-настоящему плохо, я принималадве таблетки и отклю­чалась на сорок восемь часов. Оззи говорит, что я могла бы спокойно проспать и ядерный взрыв, а мне просто чер­товски правтся моя кровать. Люблю я ее! Я бы в ней и сейчас лежала, если бы не боялась разбудить мужа при­косновением своих холодных ног.

Я поджимаю ноги под себя и смотрю на часы на комо­дике. Шесть сорок пять. А они вообще идут, эти часы? Бо смотрит на меня и толкает мою руку носом. Я понимаю, что надо выпустить его.

Ножка дивана издает характерный скрип, который приводит его в неописуемый восторг. Он начинает вилять хвостом и переступать с лапы на лапу, стуча своими ког­тями по полу. Его хвост работает, как метроном. Я встаю, в полусонном состоянии иду к двери и поворачиваю ключ. Собаки и след простыл. Она поднимает фонтан брызг, перепрыгивая фонтан. Звук воды окончательно пробуж­дает меня. Я снова видела во сне дом Говарда Хьюза. Мне редко снятся сны, но если снятся, то я всегда вижу одно и то же — я снова в доме Говарда Хьюза, и он снова мой.

— А ты, Мини? Ты тоже хочешь гулять?

Она смотрит на меня, ловя каждое слово. Таким голо­сом я говорю только с ней.

«Только если мамочка пойдет со мттой», — говорят ее глаза.

И я понимаю, что напрасно спрашиваю. Мини всегда будет находиться подле меня, если только ее не вытол­кать насильно. Я вновь сажусь на диван, накрываюсь пледом и замечаю, что часы все еще показывают шесть сорок пять. Всего на кухне одиннадцать разных часов, но идут только одни. Явно не те, на которые я смотрю. Остальные не сломаны, просто их никогда не заводят. Одновременное тиканье такого ко­личества часов свело бы меня и всех моих домашних с ума. Но я не могу не купить новые часы, если они мне пригля­нулись. Я как сорока, мне нравится, когда меня окружают яркие и красивые вещи. Поэтому в доме у нас всегда масса всяких вещей. Они на столах, на комодах, на полках и даже на стенах — всюду. В каждой комнате каждого из трех при­надлежащих нам домов. А я продолжаю пополнять эту кол­лекцию рисунков и фотографий в серебряных рамках, ку­кол, разных фигурок, ангелочков, книжек, коробочек, ламп, канделябров. У меня в доме больше канделябров, чем у обычных людей патронов для лампочек. Я окидываю взгля­дом кухню, увешанную изображениями средневековых му­зыкантов и музыкальных инструментов, как на картине Брейгеля, перемежающихся белым и синим фарфором, и мне сразу вспоминается наш дом в Брикстоне: линолеум на полу, типичная для пятидесятых годов застекленная горка и примитивный очаг, служивший единственным источни­ком тепла в доме. Все, за исключением отца, было грязным и неопрятным. Тогда я думала, что так живут все, что ку­лак — единственный способ решать споры, что штрафы за неуплату по счетам должны приходить ничуть не реже мо­лочника. Мне казалось, что разбить лампочку об ухо бра­та — вполне нормальная забава. Я была уверена, что каж­дый отец семейства должен иметь пистолет. С другой жиз­нью, где все было по-другому, я столкнулась впервые в двенадцать лет, когда попала в дом своей подружки Пози.

Посреди ночи меня разбудило то, что принято назы­вать диареей. С тех пор как мне сделали операцию по удалению раковой опухоли, меня постоянно что-то беспо­коит. Со мной всегда так. То у меня все в порядке, то на­пасти сыплются одна за другой.

Я вылезла из кровати и помчалась в ванную комнату. Слава 6oiy — это были просто газы. Ничего удивитель­ного — попробуйте провести три дня с режиссером нос к носу, бесконечно репетируя «Монологи вагины». Мы го­товимся к нерпой читке пьесы всем актерским составом, пьесы, которая должна в корне изменить мою карьеру актрисы. Я верю в это, и в сто семнадцатый раз перечи­тываю предназначенные мне реплики.

Раньше я никогда не делала ничего подобного. Зрите­ли, возможно, купят билеты просто для того, чтобы уви­деть эту балаболку Шарон Осборн собственной персоной, но Дженни Эклер и Диане Пэриш наплевать на то, кто я такая. Они, скорее всего не смотрели ни «Семейку Осборнов», ни «Икс-фактор»*, и уже не раз задавались вопро­сом, зачем позволили втянуть себя в эту авантюру. Пос­ледний раз я выходила на сцену сорок лет назад в панто­миме «Золушка» в лондонском «Палладиуме». Играла я с Клиффом Ричардом: он — в роли Баттонза**, я — в роли мыши.

Я просто не хочу никого разочаровывать — ни партне­ров, ни режиссера, ни зрителей, но особенно Эми, кото­рая так терпеливо работала со мной все последние дни, показывая, как правильно дышать, как правильно произ­носить текст, обучая меня всем этим театральным штуч­кам, в которых она просто дока. И, разумеется, я не хочу радовать журналистов, которые только и ждут от меня того, что я облажаюсь. Но стоит мне подумать о том, кто играл эту боль до меня — Кейт Уинслет, Гленн Клоуз, Шарон Стоун... и у меня опускаются руки. Ведь не будет ни суф-лерой, ни дублей. Буду только я, публика и мой текст.

Режиссер Айрина Браун так и говорит мне: «Ты дол­жна научиться верить в себя». Текст должен вести меня. В этом она права. Рассказы женщин, которых я играю, настолько яркие, что чем глубже ты вживаешься в их ха­рактеры, тем легче становится. Хотя легче ли? Это воп­рос. С самого начала режиссер разрешила нам на репе­тициях, в крайнем случае, пользоваться шпаргалками, но к сдаче спектакля мы все должны знать каждую строчку наизусть. Если этого не будет, говорит она, мы обедним образы наших героинь. А это несправедливо по отноше­нию к ним. Я с ней согласна.

Поначалу я искренне думала, что не справлюсь. Но постепенно я постигаю роль, читаю и перечитываю текст, постоянно просматриваю видео с Ив Энцлер, которая написала эту пьесу и сама первой сыграла в ней. Как я говорила конкурсантам «Икс-фактора», успех достигает­ся в равной степени за счет, как тяжелого труда, так и та­ланта. Я знаю, что таланта у меня не больше, чем у ка­кой-нибудь креветки, но, по крайней мере, я вкалываю и получаю от этого удовольствие.

Не первый раз мне предлагают сыграть в «Монологах вагины». В начале 2002 года один из театров Чикаго об­ратился ко мне с этим предложением, и я помню, что впала тогда в благоговейный страх. Почему предложили именно мне? Дома меня давно называют королевой дра­мы, но я не актриса. «Семейка Осборнов» — другое дело. Это комедия, к тому же сценарий для каждой сцены за­ранее не писали, все происходило во время съемок. Не было ни текста, который надо учить, ни репетиций. Но если в Чикаго думали, что я способна это сделать, быть может, так и есть. Откуда мне знать? За все годы, что я прожила с Оззи, я никогда не ока­зывалась в свете прожекторов. Люди из музыкального круга знали, кто я такая, но этим все и ограничивалось. Для всего мира (и для меня самой) я была просто женой, матерью и деловой женщиной. После «Семейки Осборнов» все изменилось. А после того как у меня нашли рак, я ощутила желание, или скорее одержимость, испробо­вать все. Времени у меня было мало, и, пока не поздно, я хотела взять от жизни столько, сколько успею. Не то что­бы я видела себя в будущем театральной актрисой. Хоть в детстве я и училась в нескольких театральных школах, я не умела ни петь, ни играть на сцене.

 

* Британский аналог российского телешоу «Секрет успеха».

** Слуга в доме отца Золушки; один из самых ярких и остроум­ных персонажей пантомимы.

Но после всего того, через что я прошла, я не хотела говорить «нет». Это Оззи сказал «нет». Прошло лишь два месяца после курса химиотерапии, и я чувствовала себя очень больной. Когда же в начале 2005 года лондонская продюсерская компания обратилась ко мне с предложением, я поняла, что судьба дает мне еще один шанс. Я выдержала Саймо­на Кауэлла* и была готова к новому испытанию. А когда Эми вдруг согласилась участвовать в спектакле (только представьте — мать с дочерью вместе на сцене), я сочла это знамением свыше. С той минуты как она отказалась от участия в «Семейке Осборнов» (я прекрасно понимаю, что в восемнадцать лет непросто согласиться на съемки в сериале, где твои ро­дители выглядят, мягко говоря, странновато), мы отда­лились друг от друга. Не полностью, конечно, но мы с ней вели совершенно разную жизнь, потому что те пол­года, пока снимался сериал, она даже не появлялась дома. А теперь мы будем работать вместе целых шесть недель — это стало для меня настоящим подарком судьбы. Однако два месяца назад, в феврале, у Эми обнаружили в груди два узла. Узнав об этом, я лишилась дара речи. Я по­чувствовала, как каждая клеточка в моем теле замерла. Ей всего двадцать один год. Мне хотелось кричать, стонать, выть, мне хотелось вырвать с корнем все цветы в нашем саду, ведь они продолжали спокойно расти, но разве я могла так поступить с Оззи после того, как мы вместе прошли через ад моей болезни? Нет, я должна была сделать все, чтобы ус­покоить его. Сама Эми была спокойна, как и всегда. В ее возрасте узлы обычно доброкачественные, объяс­няла я ему, и шансы, что они окажутся раковыми, нич­тожно малы. Я говорила и не узнавала свой голос. В душе я была на грани срыва, ведь общепринятое мнение, что раком заболевают люди старше сорока, — полная чушь. В последнее время рак — это эпидемия, и он поражает все больше и больше молодых людей. Я, конечно, диле­тант в этих вопросах, но по работе имею дело с больни­цей, и весь день разговариваю с больными. Одна из них — молодая женщина, у которой такие узлы оказались зло­качественными. Их удалили, но они появились снова в шее, а потом — на позвоночнике. А через неделю она по­звонила мне и сказала, что теперь раковые клетки обна­ружены на всех костях. Ей всего двадцать четыре. В случае с Эми ультразвук был сделан сразу же, но та­ким юным, как она, очень трудно поставить точный ди­агноз по картинке на экране, поэтому приняли решение удалить образования. Слава богу, они оказались добро­качественными. Мы не отпраздновали это. Как можно праздновать такие вещи? Лучше не искушать судьбу. Са­мое правильное — постараться забыть эту историю, как кошмарный сон, и продолжать жить. Забыть было не так трудно, как может показаться. Следующая неделя выдалась просто безумной. Надвига­лась церемония вручения «Оскара», и меня попросили комментировать ее для телекомпании «Скай». Потом, через каких-то четыре дня, всю нашу семью пригласили в качестве ведущих участвовать во вручении наград авст­ралийского Эм-ти-ви в Сиднее. Келли должна была иг­рать там со своей группой, так что мы были заняты репе­тициями, размещением и так далее. В это же время она еще и снимала клип для своего первого сингла с нового альбома. Невероятно — песня длится всего четыре ми­нуты, а съемки идут непрерывно два дня, будто снимают «Воину и мир». Наконец, предстояло снять последний эпизод для «Семейки Осборнов», а потом и специальную передачу с участием Доктора Фила, специалиста по семей­ным проблемам, найденного Опрой. А там недалеко было и до десятого «Оззфеста». Это лето мы двенадцатый год подряд проводили в разъездах. Нужно было договориться о рекламе, получить подтверждение от других групп (пока у пас была всего двадцать одна...), уточнить порядок вы­ступлений и принять окончательное решение об оформ­лении сцены. Со мной, конечно, работала целая команда помощников, решавших мелкие повседневные вопросы, но всеми крупными вопросами занималась только я. Так было и есть последние тридцать лет.

Через неделю среди этой суматохи нам вдруг позво­нили из клиники. Несмотря на то что, как нам сказали, опухоль Эми была доброкачественной, соседние, здоро­вые клетки показались врачам «не совсем обычными».

 

*Один из самых успешных британских продюсеров, создатель и член жюри телепроекта «Икс-фактор».

Ей предстояло пройти курс облучения, но сперва нужно было набраться сил. Анализ крови показывал, что нельзя при­ступить к лечению немедленно. Я, конечно, запаникова­ла. Для меня облучение ничем не лучше химии. Врачи настаивали, что это лишь профилактическая мера, как и удаление злосчастных узлов, не более того.

Мы обсудили, не стоит ли отказаться от «Монологов вагины», но Эми рассчитывала на спектакль, полагая, что это для нее реальный шанс. Кто знает, сколько лет прой­дет, прежде чем тебе предложат еще что-нибудь по-на­стоящему интересное. Для меня это тоже был шанс, уже второй, а Эми утверждала, что прекрасно себя чувствует. Она много работала — писала музыку и записывала свой альбом, задерживаясь в студии допоздна. Теперь же она решила после вручения наград Эм-ти-ви провести месяц в Австралии — устроить себе настоящие каникулы.

А потом, накануне «Шоу Паркинсона», посредством которого мы собирались прорекламировать новую музы­кальную антологию Оззи и одновременно «Монологи вагины», мне позвонила Айрина. «Эми нужно показать врачу, — сказала она, — ребенок настолько измучен, что с ней невозможно работать. Если ничего не сделать, она не сможет играть в спектакле».

Я знала, что Эми утомлена, но мне казалось, все дело было в нарушении суточного ритма организма при пере­лете из Австралии в Англию и связанной с этим нерво­трепкой. Эми похожа на Оззи: перед выходом на сцену мрачнее тучи, но стоит сделать шаг из-за кулис и увидеть зрителей, как она зажигается.

Я позвонила нашему доктору на Харли-стрит и запи­сала Эми на срочный прием. Когда она набрала наш но­мер после врача, мы уже были на шоу Майкла Паркин­сона, но, оказавшись за кулисами, сразу связались с ней. Она сказала, что у нее взяли анализ крови, и результаты сообщат максимально быстро. Она была спокойна, и мы поговорили о Стивене Фрае, который был с нами на шоу.

Я зашла к ней в ее старую комнатку в мансарде под покатой крышей сразу по возвращении домой. Она креп­ко спала.

Факс обнаружил Оззи, который ходил по дому, разыс­кивая меня. Эми серьезно больна. Врач удивлен тем, что она вооб­ще способна что-то делать. Об облучении и говорить не приходится. В том состоянии, в котором она сейчас, ни­кто за это не возьмется. Врач рекомендовал незамедли­тельно связаться с онкологом и заняться восстановлени­ем ее иммунной системы. Эми необходим полутораме­сячный постельный режим, полный отдых в сочетании с приемом витаминов через капельницу.

Мы были на кухне. Эми плакала и дышала с трудом. Ее дыхание было прерывистым, а в руке она сжимала бал­лончик вентолина. Оззи сидел на диванчике рядом с ней, обхватив голову руками. Огонь в камине трещал, шипел, сыпал искрами, все были в отчаянии, и вдруг я поняла, что не могу больше это выносить.

— Не волнуйся, малышка, — сказала я, положив ее голову себе на плечо, — мы поедем в Калифорнию, там врачи лучше знают тебя.

Мне казалось, что я должна так поступить. Все осталь­ное не имело для меня никакого значения. Раньше я от­давала себя работе целиком. Я поняла это. Моя пробле­ма, по словам детей, заключалась в том, что я не умела говорить «нет». Это выяснилось, когда мы с детьми при­ехали к Оззи в реабилитационый центр. Сама-то я уже бывала там, но, увидев своих детей такими жалкими, при­шибленными, полными отчаяния, я испытала боль, ка­кой никогда в жизни не испытывала.

Я знала: что бы они ни сказали, это будет тяжело услы­шать. Я, во всяком случае, приготовилась к худшему, но, нужно отдать детям должное, они не попытались извлечь из ситуации выгоду. Они просто заявили, что их отец — алкоголик, а мать о них не заботится.

Это было невыносимо. Я не плакала. Слезы бы мне все равно не помогли. Я только думала, чем же я заслу­жила все это. Тогда я поклялась, что больше не допущу этого. Никогда. Поэтому сейчас я говорила работе «нет». Я уложила Эми в постель, и она сразу уснула, хотя было только начало десятого. Мы решили, что Саба, наша эко­номка в Лос-Анджелесе, которая приехала с нами в Анг­лию, чтобы быть костюмером во время шоу, отвезет Эми назад в Калифорнию, а мы с Оззи вылетим туда, как толь­ко закончим здесь все дела. Что же касается «Монологов вагины», то в нашем распоряжении было всего три

дня, а мы еще ни разу не видели своих партнеров по спектак­лю. Крутом было полно хороших актрис, достаточно про­фессиональных, чтобы войти в спектакль в кратчайшие сроки. Я была уверена, что все поймут мои обстоятель­ства.

Но я ошиблась. Вскоре через Интернет поползли слу­хи, что Шарон Осборн и ее дочь срывают спектакль, и что очередной ребенок Осборнов стал жертвой наркотиков. Вот почему мы решили публично рассказать, что есть что. Поначалу мы объявили, что уходим по «медицинским причинам», не желая подробно говорить о болезни Эми, ведь это никого, кроме нас, не касалось. Да и права на это у меня не было. Но в конце концов Эми решила, что нужно все рассказать.

Потом меня спрашивали, зачем я вернулась вслед за ней в Лос-Анджелес, а не осталась в Лондоне и не вы­полнила своих обязательств перед театром. Я отвечала на это, что обязательства у меня есть только перед своими детьми.

 

1. БРИКСТОН

Память — странная штука, и, начав писать эту книгу, я вдруг обнаружила, что одни и те же события люди по­мнят совсем по-разному. Поэтому все, что происходило со мной в жизни, здесь описано так, как помню я. Не знаю, так ли все было на самом деле, но именно так оно мне запомнилось.

Одно из самых моих ранних воспоминаний — я сижу на деревянном стуле и смотрю, как девочки в сетчатых колготках и серебряных туфельках разучивают танцеваль­ные па. Мне не больше двух лет, происходящее необыч­но, но я вижу это каждый день.

Церковь, где отец устраивал репетиции, осталась на прежнем месте. Нет только того зала, а в нашем доме на Энджелл-роуд, шестьдесят восемь, теперь размещаются муниципальные квартиры.

Район тоже изменился. От всего вокруг исходит ощу­щение опасности, чего раньше не было. В пятидесятых — начале шестидесятых Брикстон был местом, где жили артисты варьете: комики, певцы, чревовещатели и акро­баты. Эстрадники. Варьете, предтеча телевидения, было единственным развлечением для простых людей, и Брик­стон с его «Кэмбервелл-палас» и «Брикстон-эмпресс», до которых от нашего дома было меньше мили, являлся тогда центром развлечений. Через дорогу от нас проживали пожиратель огня и жонглер. Дрессировщик собак по име­ни Рэг жил в автомобильном прицепе на параллельной улице за нашим домом, и я часто играла с его маленькой дочкой.

Шесть больших ступеней вели в наш старый дом. По обеим сторонам крыльца тянулись перила. Когда-то этот дом был очень даже приличным, но к пятидесятым годам шпаклевка вывалилась изо всех щелей, отовсюду стало тянуть сквозняками, и в доме сделалось сыро и неуютно.

До того как в 1952 году я родилась, моя мать держала что-то вроде общежития для артистов, которые на время останавливались в нашем городе. Так она познакомилась с отцом. В 1950 году он снял комнату на несколько не­дель, а через полтора месяца они поженились.

Трудно сказать, что они нашли друг в друге, — маме даже дом не принадлежал, она снимала его у пианиста Уинифреда Этвелла, игравшего в местных кабаках. Воз­можно, мама и была довольно милой (во всяком случае, отцу она наверняка виделась именно такой), но на целых десять лет старше его, к тому же разведенной, с двумя детьми на руках. Ее звали Хоуп Шоу (мистер Шоу был руководителем джаз-банда и свалил в Канаду с какой-то другой женщиной), но сама она просила называть себя Пэдди, на ирландский манер. Ее корни и вправду уходи­ли в Ирландию, но отец предпочитал называть ее Пэд-длер, считая, что так ее имя звучит гораздо более по-ев­рейски (сам он был евреем).

Быть может, его притягивала в ней некая богемность — сам он происходил из образцовой еврейской семьи, очень frum*, как говорят на идише, в то время как мама была полной противоположностью: ирландской католичкой, в прошлом танцовщицей.

 

* Набожный, благочестивый (идиш).

 

Папины предки были выходцами из России, в Ман­честер они перебрались в годы Первой мировой войны. Данное ему при рождении имя Гарри Леви отец сменил на Дона Ардена, когда принял решение работать в шоу-бизнесе. С прежним, чисто еврейским именем пути в шоу-бизнес были закрыты, так он считал. Во время вой­ны, в армии, он на своей шкуре узнал, что такое антисе­митизм. Откуда он взял себе новое имя, я не знаю, — мо­жет, его подсказало название косметической серии Эли­забет Арден, — но своего он добился. Новое имя ничего не говорило ни о нем самом, ни о его происхождении. Он словно начал с чистого листа. Отец был певцом, имел определенный успех у публи­ки, но постоянно конфликтовал с менеджерами. Однаж­ды, когда организатор концерта назвал его евреем, кон­фликт вылился в драку. Они долго дубасили друг друга, катаясь по сцене, пока, наконец, не свалились в оркест­ровую яму. Его не только вышвырнули вон, но и запре­тили выступать в любом заведении, принадлежавшем «Мосс Эмпайерс» в течение двух лет, а поскольку компа­ния «Мосс Эмпайерс» была практически монополистом в сфере досуга и развлечений, то это стало почти смерт­ным приговором для его карьеры. (Компания держала на постоянном контракте пятьдесят артистов, которые гас­тролировали по стране, выступая в каждом городе не бо­лее недели).

Чтобы выжить, отец стал устраивать целые представ­ления, которые показывал на независимых площадках, где его имя все еще было в чести. Он не только пел (при­чем был гвоздем программы) свои песни и копировал американских звезд, например Бинга Кросби или Эла Джолсона, хорошо знакомых зрителям по фильмам, но также вел в качестве конферансье всю остальную часть концерта: комические сценки, номера с куклами, танцы и пр. Он был как человек-оркестр. И делал это так хоро­шо, что по окончании периода дисквалификации не стал возвращаться к простому пению, обычного исполнения песен ему уже было мало.

Он не решался сказать своим родителям, что женил­ся, до тех пор, пока на свет не появился мой брат Дэвид. Как и следовало ожидать, его мать была в ярости и по­знакомилась с мамой только после моего рождения. Сал­ли, как все звали бабушку, и сама развелась когда-то с дедом, поэтому отец, возможно, полагал, что разведен­ная женщина с детьми вызовет у нее чувство симпатии, тем более что история ее расставания с мужем была точь-в-точь как у моей мамы.

Однако она так и не смогла принять shiksa* в роли не­вестки, и эту ее антипатию к нам переняла и тетушка Эйлин, сестра моего отца.

Вообще в нашей семье никогда не было покоя. Конф­ликты вспыхивали то между мамой и бабушкой, то между мамой и тетей. Кроме того, в Брикстоне жила моя сводная сестра Дикси, и с ней тоже вечно возникали проблемы. Так же как и с моим сводным братом Ричардом. Отец недо­любливал приемных детей, которым к моменту моего рож­дения было соответственно пятнадцать и десять лет. По его мнению, Ричард был dimp и shmuck**, а Дикси — банным листом, но, пока я росла, мы с ними были очень близки. Родители, занятые работой, возлагали на Ричарда обязан­ности няньки, а на Дикси — повара и прачки.

В доме на Энджелл-роуд всегда толпились люди. По­мимо меня, родителей, Ричарда и Дэвида (чтобы изба­виться от Дикси, отец при первой же возможности от­правил ее в школу), там были артисты, которым родители сдавали комнаты, чтобы добыть еще немного денег. На первом этаже рядом с кухней разместился постоян­ный жилец — молодой человек по имени Найджел Хит-хорн. Он жил там постоянно, пока мы сами не перееха­ли. Он остался сиротой во время войны, и суд назначил ему опекуном маму. Не знаю, чем он занимался, но день­ги тратил налево и направо. У моего отца был проигры­ватель для пластинок, а Найджел покупал горы пласти­нок классической музыки и слушал их, дирижируя па­лочкой в проеме окна, так, чтобы все это видели. Он умудрился приобрести даже кинопроектор, брал напро­кат фильмы в кинотеатрах «Уоллес Хитон» и «Виктория» и проецировал их на заднюю стену дома во дворе, пред­варительно укрепив на ней простыню, заменявшую эк­ран.

 

* Нееврейка {идиш).

**Балбес {идиш).

Чуть ли не вся улица смотрела эти фильмы, высу­нувшись из окон своих квартир.

Псе остальные жильцы нашего дома были или артис­тами, или имели хоть какое-то отношение к миру театра. Первая комната направо от входа всегда использовалась как офис, за ней была небольшая гостиная, выходящая в зимний сад. Именно там тусовались друзья и коллеги по бизнесу. Гордостью моей мамы был маленький бар, куп­ленный ею в «Эрлз-Корт» на выставке «Идеальный дом». Его задняя стенка была выложена разрезанными попо­лам винными бочонками. В любой квартире, где бы ни жили родители, для него всегда отводилось особое мес­то. Чтобы войти туда, нужно было поднять крышку стой­ки, а в самом баре имелась угловая полочка для мелких предметов. Как сейчас вижу маму за барной стойкой со стаканом джина в одной руке и сигаретой в другой. Под­готовительная школа «Клермонт» находилась в получасе ходьбы по Брикстон-хилл, но мы обычно садились в ав­тобус на ближайшем углу. Владелицей и единственной учительницей школы была мисс Мэйхью, пережившая трагедию «Титаника». Школа была небольшой — около тридцати учеников. Занимались мы в двух комнатах, окна которых выходили на улицу, а игровой площадкой слу­жил сад во дворе.

Я пошла в школу в пять лет, а Дэвид, который был на восемнадцать' месяцев старше, начал учиться всего лишь годом раньше. Первую неделю мама провожала нас и пока­зывала, где и как садиться в автобус. Потом уже мы и в дождь, и в жару делали это самостоятельно. Иногда нам да­вали с собой завернутый в бумагу обед, но чаще всего при­ходилось обходиться без еды. Мама никогда не вставала рано, поэтому обычно я поднималась в их с отцом спальню с просьбой дать денег на обед, но они оба еще спали, и все, чего я могла добиться, были фразы вроде «Какого черта, Шарон! Разве ты не видишь, что мама еще спит?»

Потом, когда я выросла и уже могла самостоятельно де­лать себе сандвичи, в хлебнице, как правило, не было хле­ба, поэтому нам не оставалось ничего иного, как купить себе пачку чипсов или сухарики, которыми торговали на углу улицы. Летом мы иногда заглядывали в кафе, располагав­шееся в большом старом здании, утопавшем в зелени Брок-велл-парка. Здание стояло на холме, и мы смотрели оттуда на Лондон, а Дэвид наблюдал за птицами.

Брикстон в те годы был настоящим раздольем для де­тей. В этом бедном лондонском районе все стоило очень дешево. Под железной дорогой располагались рыночные ряды с лотками, где на металлических подносах продава­ли студень из угрей, который резали кусочками тут же при покупке. Это зрелище и пугало, и привлекало меня од­новременно. Рядом были индийские лавки, у входа в ко­торые висели разноцветные сари, благоухающие непри­вычными заморскими запахами.

Неподалеку от рынка находился магазинчик «Вул-вортс», где мы не только тратили свои сбережения, но и изрядно подворовывали. Я должна была отвлечь продав­щицу, а Дэвид тем временем набивал карманы чем мог — конфетами, жженым сахаром, леденцами и цукатами.

Другим магазином, где мы воровали, была маленькая кондитерская лавочка, располагавшаяся в единственном уцелевшем после бомбежек доме соседнего квартала. Хозяйка была очень старой, и украсть у нее что-нибудь было несложно. Каждый раз мы выходили оттуда с пол­ными карманами цукатов, шербета и апельсинового мар­мелада.

В то время мой брат только и думал, как бы раздобыть денег. В день Гая Фокса, например, он одевал меня в рва­нину, сажал в коляску, и мы отправлялись к ближайшему пабу, где все входившие должны были по традиции дать нам мелочишки. Все знали, что отец по субботам играл чернокожего менестреля в телешоу. Он, совсем как Эл Джонсон, гримировался под нефа и пел. Сегодня ничего подобного не выпустили бы на экран, а тогда шоу шло про­сто на ура — это был звездный час отца. Дэвид тоже наря­жал меня негритянкой, заворачивал в какую-то старую черную тряпку, красил мне лицо, словно пародируя пред­ставление отца, и это имело безумный успех у ирландских пьяниц — почти все их деньги оказывались у нас.

Хорошие были денечки. А бывали и плохие — меня сажали в подвал с углем, прямо под комнатой Найджела. Уголь засыпали через дверцу с улицы, и потом ее закры­вали. За всякую провинность меня и брата запирали там. Нам казалось, навечно. На самом деле

наказание длилось час-полтора, но это было просто невыносимо. Особенно пугали пауки и крысы.

Моя бабушка Нанажила в Прествиче, небольшом при­городе Манчестера, и я просто обожала ее. У нее была огромная лысина. Она, как Бобби Чарльтон, зачесывала волосы с одного виска на другой, пытаясь скрыть свой изъян, только в отличие от него она делала это в двух на­правлениях. Когда мы выходили в свет — Нана очень любила попить чаю в отеле «Мидленд», — она надевала шляпку, которую подбирала под цвет перчаток и сумки. В то время шляпки носили все, кто считал себя дамой. Были и другие признаки, по которым всегда можно было отличить настоящую даму. Например, Нана научила меня пользоваться кремом с экстрактом ромашки и розовым лосьоном для лица, а также никогда не садиться на стуль­чак в общественном туалете, дабы не подцепить какую-нибудь заразу. Под заразой, как я позже узнала, понима­лись и нежелательные дети. Именно бабушка научила меня стелить на унитаз листы журнала, а потом быстро-быстро садиться, пока они не упали на пол.

Каждый раз, когда родители уезжали в турне на север, они забирали нас из школы и оставляли у бабушки — им было наплевать на нашу успеваемость. Отношения меж­ду мамой и бабушкой были ужасными, поэтому в разго­воре с мамой мне все время приходилось думать, что и как я говорю о бабушке, и я только и мечтала о том, что­бы родители поскорее уехали.

У бабушки Наны мне было уютно, и я чувствовала себя в полной безопасности. Она заботилась обо мне, как мать, кормила меня и укладывала в постель. Она следила за домом и мыла крыльцо каждый день. Терла и скоблила все в доме до блеска.

Она сильно отличалась от другой моей бабушки, ко­торую я видела много чаще, так как она жила в Клэпхе-ме, не так далеко от нас. Когда-то она была танцовщи­цей, как и мама, а теперь, как и она, организовывала те­атральные шоу. У Долли О'Ши были длинные светлые волосы до плеч, завитые на концах и перехваченные крас­ной атласной лентой. Губы ее всегда были накрашены ярко-красной помадой, совсем как у Бетт Дэвис в филь-ме «Что случилось с Бэби Джейн». Помада выходила да­леко за границы ее губ, а изо рта всегда торчала папирос­ка. Она была удивительно некрасива, а такого огромного носа, как у нее, мне никогда не доводилось видеть. Такой же, наверное, был у Фэгина*. Я боялась Долли. К тому же от нее всегда дурно пахло — потом и чем-то жареным. Она обожала моего брата, даже сама заплатила за него, чтобы он поступил в театральную школу. А меня ненави­дела. Доведись ей жить в Китае, она бы вообще не остав­ляла в живых родившихся девочек.

Я хорошо помню, как не хотела идти к ней в гости и даже цеплялась за перила крыльца. Я просила: «Пожалуй­ста! Я хочу остаться дома!» Но отец шлепал меня по рукам, они разжимались, и он насильно сажал меня в машину.

Отец все больше и больше ездил с гастролями, в ос­новном на американские военные базы в Германии. Толь­ко во Франкфурте их было четыре, и истомившиеся от безделья солдаты с нетерпением ждали развлечений. На самих базах нам находиться не разрешали, но я все-таки несколько раз видела выступления. Папа делал все про­сто замечательно. Больше всего меня интересовали ма­газины, где продавали американские комиксы с Бэтме-ном и Суперменом, хотя, когда нам перепадало поесть, было тоже здорово. Молочные коктейли и бургеры — ничего такого в Брикстоне в те годы не было. В отель или общежитие нас привозили обычно поздно, и тут мы с бра­том устраивали беготню, ездили на лифтах и вообще под­нимали все вверх дном.

Что я еще помню о Германии — это Рождество. У де­ловой партнерши отца Гизелы Гамфер был дом в Блэк-Форесте, где мы встретили два Рождества. Дома на Энд-желл-роуд мы никогда не устраивали подобного, поэтому в Германии я впервые поняла, что Рождество может быть настоящим семейным праздником.

Вера в бога в нашей семье не являлась чем-то важным. Отец обращался к религии, только когда это было ему выгодно. Например, он порой начинал говорить на иди­ше, поскольку многие из его окружения тоже были евре­ями.

* Персонаж романа Ч. Диккенса «Оливер Твист».

Идиш сближал отца с одними и закрывал доступ в наш дом другим, тем, кто не говорил на нем. У меня воз­никало ощущение, что таким образом отец исключал из разговоров и маму.

Отец говорил мне, что быть евреем почетно. Он пода­рил мне сережки со звездой Давида и такой же кулончик на цепочке. Я понятия не имела, что все это значит. Для меня это было просто украшением. Но однажды, когда мы с братом пошли играть в парк, мальчишки, увидев эти украшения, стали нас дразнить. Я что-то ответила им, а Дэвид набросился на них с кулаками и обратил их в бег­ство, но тогда я не поняла, что дело в слове «евреи». Меня задел только сам факт — что нас дразнят. Что касается мамы, то она была далека от религии, никогда не носила крестика и не общалась со священни­ками. А вот ее знакомая Кэт Макмерфи, с которой мама работала в одной труппе, была убежденной католичкой, а поскольку я дружила с ее дочерью Терезой, мне случа­лось бывать на службе в церкви, и я не раз видела, как она уходит в исповедальню. Родители же всегда говори­ли: «Мы космополиты», то есть можно было знаться с кем хочешь. Отсутствие предубеждений касалось и всех ост тальных сторон жизни.

Бизнес и Брикстон лишили нас расовых предрассудков. В Брикстоне было все равно, гей ты, черный или кто-то еще. В 1960 году в жизни моего отца произошел кардиналь­ный переворот — обращение в новую веру. Этой верой стал рок-н-ролл. В январе он отправился в турне, в котором хэдлайнером* был Джин Винсент. Увидев, какое впе­чатление Винсент производит на тинейджеров, отец по­нял, что за рок-н-роллом будущее, и уговорил Винсента приехать еще раз. После этого Энджелл-роуд зажила в ином ритме. Для Англии Винсент стал первой настоящей рок-н-ролльной звездой. Он носил черные кожаные шта­ны и куртку вместо обычного костюма, все билеты на его выступления раскупались в мгновение ока, девчонки виз­жали на его концертах, и Винсент для отца превратился в золотую жилу. Группы сопровождения у него менялись постоянно, но сам Винсент неизменно вызывал у публи­ки интерес, став частью нашей жизни на пять лет.

А затем началось. Вслед за Винсентом приезжали Бренда Ли, Конни Фрэнсис, Литтл Ричард и даже Джер­ри Ли Льюис — он прилетел через несколько дней после того, как утонул его трехлетний сын. В Кардиффе, ис­полняя песню A Whole Lot Of Shakin' Goin' On, он спрово­цировал беспорядки в зале, а в Митчеме, совсем непода­леку от нас, под занавес сломал рояль. Такого до него никто никогда не делал.

Но больше всех мне запомнился Сэм Кук. Мне кажет­ся, это был самый красивый мужчина из тех, кого мне доводилось видеть в жизни. От него очень приятно пах­ло, и он носил обтягивающие, с высокой талией брюки, почти такие, как у матадоров. Каждый раз, сталкиваясь со мной, он целовал меня, и всякий раз я дико краснела, потому что была по уши влюблена в него. Мне было тог­да девять лет, и я ходила на каждый его концерт, чего боль­ше никогда не случалось в моей жизни. После этого тур­не я больше не видела его ни ра.зу. Его застрелили в 1964 году. Помню, как однажды вечером на вокзале Виктория мы провожали Билла Хейли, уезжавшего в Европу ровно в полночь. Отец всегда провожал всех своих артистов: как промоутер он должен был убедиться, что никто не опоз­дал на поезд. Сам он присоединялся к ним через пару дней. Встречи и проводы отец всегда превращал в боль­шое шоу. Хотя, думаю, в то время это не было чем-то не­обычным. Тогда все было гораздо более куртуазно. Се­годня промоутер встречает в аэропорту только в Японии.

Джин Винсент и иже с ним могли заставить поклон­ниц визжать и биться в истерике, но для меня они оста­вались обычными людьми, с которыми работал отец. Просто они были музыкантами, в отличие от более при­вычных мне жонглеров и комиков. Среди них встреча­лись как уроды, так и вполне милые люди. В этом они не отличались от всех остальных.

Была одна сложность, которую отец никак не мог предвидеть, начиная работать с американскими артиста­ми: они всегда требовали предоплаты.

 

* Исполнитель, возглавляющий список участников концерта, идущий первой строчкой в

афише.

Когда речь захо­дила о недельном турне (а зарабатывали они по тысяче фунтов в неделю), деньги получались немалые, и почти половину надо было перечислить в Нью-йоркское агент­ство Уильяма Морриса еще до того, как артист покидал Америку. Остаток выплачивался им после окончания каждого выступления наличными, причем некоторые требовали, чтобы им сразу выплатили гонорары и за еще не состоявшиеся концерты. Помню, как через пару лет отец взял меня в турне с Литтл Ричардом и Чаком Берри, а они отказались выступать, поставив вопрос ребром: «Мы выйдем на сцену, но только после расчета».

Отец всегда имел дело только с наличными. У него, правда, была чековая книжка, чуть ли не вдвое больше обычной, но что толку — написать в ней можно было все, что угодно, но никто не хотел возиться с чеками. Рок-н-роллеры, как и все, тоже хотели только наличные. Имея при себе большую наличность, отец в своих по­ездках частенько прибегал к помощи «громил». Обычно они начинали работать у него водителями, и, если про­являли себя с лучшей стрроны, отец брал их на работу в качестве роуди*.

Как правило, их рекомендовали знако­мые из мира шоу-бизнеса. Я хорошо помню самого пер­вого — Питера Гранта, потому что он, когда у него не было других дел, забирал меня и Дэвида из школы. Начинал он вышибалой в одном из клубов Сохо (где дебютирова­ли певцы калибра Клиффа Ричарда и Адама Фэйта), по­том был дублером и артистом массовки в кино, по край­ней мере он сам так говорил. У отца он поначалу возил Джина Винсента, а потом вырос в роуди. Один отец уже не мог справляться со своими многочисленными обязан­ностями.

Наша семья общалась с людьми исключительно из шоу-бизнеса. Нам даже не разрешалось приводить домой детей, с которыми мы дружили в школе. Обе комнаты на первом этаже были превращены в офисы, и жизнь там кипела. Джин Винсент не просыхал и время от времени размахивал перед всеми пистолетом. Если отцу ставили палки в колеса, Винсент грозился убить подонков. Отец всегда был не прочь проучить кого-то, и я с детства по­мню, что многие боялись его. Хотя он был не самого вы­сокого роста, благодаря пению, которым он начал зани­маться еще ребенком в синагоге, обладал развитой груд­ной клеткой и очень гордился тем, что широк в плечах и мог побить едва ли не каждого.

В начале шестидесятых отец стал возить музыкантов в гамбургский «Стар-клуб», а позднее вступил в партнерство с Манфредом Вайсследером. «Стар-клуб» знаменит тем, что «Битлз» после выступлений в нем получили ши­рокую известность. Джин Винсент всегда был идолом Джона Леннона, который, узнав, что тот работает с моим отцом, попросил Дона стать их менеджером, но отец от­казался: «Английский рок-н-ролл? Да не смешите меня!» Онсчитал, что «Битлз» копируют американцев и что дол­го они не просуществуют. Его интересовали только аме­риканцы, и он продолжал их привозить —- Карла Перкин-са, Брайана Хайленда, Бренду Ли, Крошку Эву, которая была всего на пять лет старше меня. Но музыкальные вку­сы изменились, и деньги стали утекать сквозь пальцы.

Помимо артистов частыми гостями в нашем доме были судебные приставы и судебные исполнители, хотя их ни­когда не пускали дальше входной двери. Брат говорил, что может определить их по стуку в дверь. Я не могла, но открывать всегда посылали меня. Для своего возраста я была маленькой, и все думали, что малышка смягчит их сердца. Открыв дверь, я сразу понимала, кто они, — по отсутствующему взгляду и по одежде. Они всегда были одеты одинаково, будто в униформу, — плащи и фетро­вые шляпы. Похоже, они просто в этом родились. Не­прошеные гости пришли описать мебель или машину, так как что-то вновь не оплачено. Именно поэтому у нас то была машина, то нет.

Отец никогда не копил на черный день. Когда денег в доме было много, он покупал маме драгоценности и шубы, а также водил нас по ресторанам, но я не раз слы­шала, как он говорил маме: «Надо бы их заложить, иначе где мне взять денег?» И драгоценности раз за разом зак­ладывались в ломбард, пока, наконец, мама не стала пря­тать их от отца.

Казалось, мы с братом вели совершенно другую жизнь.

 

* Человек, совмещающий в гастрольных поездках обязанности администратора и телохранителя.

Дома царили ругань и взаимные угрозы, по телефону все разговаривали, срываясь на крик, но рано или поздно начиналась другая, уличная жизнь, в которой мы с бра­том гуляли в парке, сбегали с уроков, ходили в кино. Дэ­вид всегда покупал один билет, проходил в зал, а потом проводил меня через запасной выход. Все было отрабо­тано почти до автоматизма. Жизнь, где никому не было до нас дела, где мы никому не были нужны.

Во времена моего детства мы ходили на утренники в «Ритси». Это был официальный выход в свет, и мама да­вала нам с собой деньги. Потом Дэвид решил, что пере­рос эти детские развлечения, и мы стали ходить на танцы в «Локарно». Мы одевались во все самое лучшее (на мне — выходное платье и серебристые сандалии) и ехали туда на автобусе. Насколько я помню, мне было тогда лет де­сять. Вообще-то, детей моего возраста туда не пускали, но брат к этому времени научился так профессионально лгать, что проблем не возникало. Внутри все было про­сто волшебно: нарядные одежды, под потолком вращаю­щийся шар, украшенный множеством небольших зеркал. С тех пор я обожаю зеркальные шары. И еще было не­много странно танцевать, например, под The Loco-Motion в исполнении Крошки Эвы и думать: а ведь я прекрасно ее знаю.

 

 

2. МЭЙФЭР

В начале 1964 года мы переехали в Мэйфэр, в дом но­мер семьдесят один по Хэй-хилл. Этот шаг должен был продемонстрировать всем, что Дон Арден пошел в гору. Од­нако сменить Брикстон на Мэйфэр было все равно что на­правиться из «Вулвортса» в «Тиффани», когда у тебя в кар­мане лишь кредитная карточка, поступление денежных средств на которую в ближайшее время не ожидается.

Отец жил работой. Он любил ее, и для него огромное значение имели внушительного вида офисы, где работа­ло множество людей. Ему нравилось, что он смог купить квартиру в Мэйфэр и «Роллс-Ройс».

По мне было бы лучше оставаться там, откуда мы пе­реехали, хотя бы потому, что в одиннадцать лет, перед са­мым переездом, я поступила в театральную школу «Ита-лиа Конти», которой руководила замечательная женщи­на, бывшая актриса, очень красивая, с большим чувством собственного достоинства. От Энджелл-роуд ее школа находилась буквально в десяти минутах ходьбы, а от на­шего нового места жительства мне было до нее идти и идти. К тому же первый раз в жизни я завела себе насто­ящую подругу. Ее звали Пози Курпиэл. Как и я, она не была коренной англичанкой. Ее семья приехала из Ру­мынии, почти все детство она прожила в фургоне на юго- западе Англии. Теперь же они наконец купили себе дом в районе Элефант-энд-Касл. Дэвид тоже успел поучиться в Конти, но недолго, поскольку, когда ему исполнилось одиннадцать лет, его устроили в Уимблдонский королев­ский колледж, откуда вскоре исключили за постоянные драки и за прогул — в тот день Долли повела его вместо занятий на собачьи бега.

Я всегда знала, что стану танцовщицей, ведь танцов­щицами были моя мама и ее мама. Похоже, это у нас в крови. Я начала танцевать еще в начальной школе. Мою преподавательницу звали Бидди Пинчард, Я занималась у нее раз в неделю и буквально обожала ее. Мне нрави­лось все: занятия у станка, поклоны, хореографические сценки, костюмы. Пачку мне сшила Дикси, и время от времени мы с ней отправлялись в Уэст-Энд, чтобы ку­пить мне новые пуанты. Это были настоящие пуанты из магазина «Фридз» на улице Сент-Мартинз-лэйн.

Однако после переезда на Хэй-хилл я перестала ви­деться с Дикси. Она вышла замуж за кого-то, кого мои родители не желали видеть, и я даже не попала на ее свадь­бу. Тогда мы жили еще в Брикстоне, и я помню, как мама твердила мне: «Ты не пойдешь туда, не пойдешь! Слы­шишь меня? Не пойдешь!» А я плакала, зарывшись голо­вой в одеяло и подушку, ведь Дикси хотела, чтобы имен­но я была подружкой невесты. Вместо свадьбы мы про­вели уик-энд в «Батлинзе». В этом чертовом «Батлинзе» в Маргейте.

Тогда я была слишком мала, чтобы понять причину напряженных отношений между Дикси и мамой. Однаж­ды после бурной ссоры, когда Дикси хлопнула дверью, мама сказала мне: «Всякий парень, которого приводит твоя сестра, влюбляется в конечном счете в меня, а она злится, что они предпочитают не ее общество, а мое». А когда Дикси вышла замуж, мама сказала: «Знаешь, почему она вышла замуж за этого парня? Да потому что он единственный не влюбился в меня».

«Но она еще вернется, — твердила мама после свадь­бы Дикси. — Вот увидишь, как только ей нужны будут деньги, она..вернется. Они всегда возвращаются».

Нам с Дикси все-таки удавалось поддерживать отно­шения, и когда она устроилась счетоводом в Королевскую оперный театр Ковент-Гарден, я время от времени полу­чала от нее контрамарки на балет, от которого была в пол­ном восторге. Ходить на балет я перестала только после того, как вышла замуж за Оззи. Балет и Оззи абсолютно несовместимы.

Примерно тогда же я познакомилась с Дороти Соло­мон. Она с мужем жила в квартире на Парк-лэйн, совсем неподалеку от нас. Они дружили с отцом. Фил Соломон был менеджером «Бэчелорз», вокальной группы из Дуб­лина, едва ли не единственной не поп-группы, которая постоянно возглавляла хит-парады в шестидесятых.

Думаю, Дороти Соломон изменила мою жизнь. Имен­но она привила мне вкус к роскоши. Все, что было связа­но с Дороти, носило отпечаток гламурности, начиная с того, как сидела на ней одежда, и заканчивая тем, как шуршали ее шелковые или кашемировые платья. Вдыхая ароматы, которыми она благоухала, я ощущала себя как в раю. Я спросила ее, что пахнет так потрясающе, и она ответила, что это духи «Интимэйт», а потом даже пода­рила мне флакончик «Брызг молодости» от Эсте Лаудер. Я чувствовала, что она обладает какой-то тайной, мне абсолютно недоступной.

Ее муж был настоящим игроком и владельцем бего­вых лошадей.

Окна их квартиры выходили на Гайд-парк, а сама квар­тира казалась музеем — картины, старинная мебель, люстры и канделябры, натертые полы блестели, как зерка­ла. Мне нравилось бывать в их доме и просто находиться среди всей этой роскоши. Но главным для меня была, конечно, сама Дороти. Она выглядела и одевалась точно так, как модели на фото из модных журналов, которые я любила разглядывать. Мода — это слово как нельзя луч­ше подходило ей. Она была настоящей леди. Ее наряды шила не какая-нибудь швея в доме напротив (как моей маме), это были одежды от кутюр. Сумочка от Гуччи, на­крашенные ногти, тщательно уложенные волосы и дра­гоценности — только так она выходила из дома.

Мама же волосы не укладывала никогда. Она вообще не следила за собой — лишь когда нужно было выйти в свет с отцом, тогда предпринимались какие-то попытки привести себя в порядок. Она выглядела просто отстойно, хотя в принципе была хорошенькой. У нее была ти­пично ирландская внешность — рыжие волосы, бледная кожа и неяркие, а главное нетеплые глаза. И дело было не в отсутствии денег — отец купил бы ей все, что угодно. Он только рад был лишний раз показать свое преуспевание. Он и покупал: драгоценности, шубы, но все это было не ее. Иногда я думаю: пойди я в маму, как повернулась бы моя жизнь? Я, конечно, любила ее, ведь она моя мать, но в то же время и не любила, она мешала мне, как я сейчас мешаю своим детям.

Я терпеть не могла, как она вела хозяйство в доме — по­всюду пыль, вещи засунуты под кровати или заткнуты в шкаф, как попало, грязная одежда валяется нестираной. Мне не нужны были дорогие картины на стенах или какая-то особая мебель, как у Дороти Соломон, мне хотелось, что­бы все было, как в доме у бабушки — симпатичные поло-тенчики всюду и вымытый холодильник, а в нем — еда.

Шампуня в нашем доме не было вообще. Голову я мыла жидкостью «Фэйри». Остатки мыла в ванной либо валялись потрескавшимися, либо превращались в тягучий клей. Все расчески в доме всегда были в собачьей шер­сти. У нас постоянно кончалась зубная паста и не было туалетной бумаги. А главное — никто никогда не пытал­ся навести в,доме порядок. У меня в комнате, например, помимо кровати стояли только шкаф и комод. Единствен­ным ее украшением была картинка с изображением ба­лерины, которую Дикси поместила в рамку. Мне тогда было пять или шесть лет, и я повесила ее так, чтобы хо­рошо видеть ее из кровати.

В Брикстоне наши вещи стирали соседи, а в Мэйфэр нам приходилось делать это самим. Стиратьной машины у нас не было, поэтому я наливала в ванную воды, опус­кала в нее свою одежду, насыпала порошок и стирала ру­ками, используя иногда щетку. Более крупные вещи при­ходилось носить в прачечную. В нашем районе прачеч­ных не было, поэтому мне приходилось ездить в другой район и смотреть, как белье вертится и вертится в бара­бане. Меня бесило все. Мы жили в Мэйфэр, но телефон у нас был отключен. Чтобы позвонить, мне приходилось идти в квартиру напротив, где жил администратор при­емного отделения соседней больницы. Его звали мистер Уотте. Я даже давала его номер своим друзьям, а когда они звонили, он стучал к нам в дверь со словами «Мисс Арден, вас к телефону».

Наша квартира в Мэйфэр была даже меньше, чем на Энджелл-роуд. Чтобы попасть в нее, нужно было поднять­ся на громадном лифте с двумя парами тяжелых дверей, которые сперва закрывались, а потом уже лифт начинал двигаться. Со скрежетом и лязгом он поднимался на шес­той этаж. У нас было всего три спальни. В одной жил брат, самую крупную занимали отец с мамой, а мне досталась малюсенькая комнатка в дальнем конце квартиры. Единственным преимуществом этой квартиры по сравнению с предыдущей было наличие двух ванных комнат. Отец рассматривал рок-н-ролл как источник доходов, но это было не совсем так. Например, заработав за одну неде­лю четыре тысячи фунтов, за следующую он мог потратить пять, и мы снова оказывались в полном дерьме. У нас от­ключали телефон, свет, забирали в счет долгов машину. В общем, переезд на Хэй-хилл оказался крайне неудачным. К тому же началась битломания, которая изменила все на свете. Отец пытался привезти в Лондон тех, кто оказал вли­яние на «Битлз» — Чака Берри, Бо Диддли и братьев Эвер-ли. Фил и Дон Эверли пришлись нам с братом по вкусу. Они всегда находили время поговорить с нами, пускали нас за кулисы во время выступлений и... помнили наши имена. Чувствовалось, что с воспитанием у них все в порядке. Пол­ной противоположностью им были «Роллинг стоунз», ко­торых отец приглашал на разогрев. Они очень отличались от артистов, к которым я успела привыкнуть. Они совсем не старались быть милыми с двенадцатилетней девочкой, и это, помню, пугало меня. Братья Эверли также выступали с группой Манфреда Манна, которым тоже не нравилось, если мы с братом наблюдали за их выступлением из-за ку­лис. Увидев нас за сценой, они, помню, возмущались: «Ка­кого хрена?! Тут что, детский утренник?» В Лондоне все выступления проходили успешно, чего нельзя сказать о небольших городках. Именно тогда отец впервые по-настоящему ощутил нехватку денег. Все, на что он мог рассчитывать, это умение убедить публику, что он предлагает ей малоизвестных музыкантов с большим будущим. Раньше он ничего подобного не делал. Начал он разрабатывать и новые виды шоу, и вновь с американ­скими артистами.

Джейн Мэнсфилд была кем-то вроде Памелы Андер­сон того времени. В прошлом она стала звездой в Голливуде, но к шестидесятым развелась с мужем, Микки Харгитеем, и теперь выступала лишь на уровне кабаре. Отец познакомился с ней через американского адвоката Марвина Митчельсона, добившегося официального ан­нулирования развода в Калифорнии, изначально офор­мленного в Мексике. Отец решил пригласить ее на гаст­роли в Англию, где ей предстояло выступать в клубах для шахтеров. Она была такой шикарной, что он снял для нее целый этаж в отеле. На время выступлений весь этаж за­пирался на ключ, и только мы с мамой могли проник­нуть в ее номер, где мерили все без исключения костю­мы. Больше всего меня поразили ее бюстгальтеры. Они были огромные. Я разгуливала в них по ее номеру, натя­нув на ноги кожаные сапоги с меховыми задниками дли­ной по колено. Тогда это было модно. Но с точки зрения финансов и эти гастроли окончились провалом. Наконец отцу повезло. В 1964 году Питер Грант, слу­живший теперь у отца кем-то вроде консультанта, поре­комендовал, чтобы во время турне Чака Берри на разо­греве выступала группа Алана Прайса. Американская на­правленность отца сработала на этот раз на все сто. Дело в том, что после успешных гастролей он убедил группу записать в качестве первого сингла новоорлеанский стан­дарт The House Of The Rising Sun* , и группа, сменившая название на «Энималз», получила хит номер один в Аме­рике.

 

* «Дом восходящего солнца» (англ.) — популярная песня, ко­торую записало такое количество музыкантов, что она перестает ассоциироваться с конкретным исполнителем.

До них подобного успеха из англичан добивались только «Битлз».

Из всех посетителей нашего нового дома в Мэйфэр самой нежеланной бнла Долли, поэтому после переезда из Брикстона мы почти не виделись с ней. Не могу ска-

зать, что это меня огорчало, ведь мне по-прежнему не нравилось, как от нее пахнет, и раздражало ее отношение к Дэвиду — она его обожала и не замечала меня. Однаж­ды в воскресенье мы с родителями собирались куда-то, как вдруг заявилась Долли. Уж не знаю как, но она под­нялась к нам на шестой этаж. Дверь открыла я — она сто­яла на пороге все с той же прической, все в той же старой шляпке, и папироска, измазанная в помаде, торчала во рту. Она сразу прошла в одну из комнат, что просто взбе­сило маму. Помню, мы проводили ее до Грин-парка, по­садили в автобус и даже не предложили чаю.

Больше она никогда у нас не появлялась. Может быть, мама сама ездила к ней на Элсинж-роуд, но я сомневаюсь.

Кроме Долли, мы не знали никого из маминой семьи, и теперь я подозреваю, что мама была незаконнорожден­ной. Бабушки обычно охотно показывают всем фотогра­фии, дополняя их рассказами о дедушке и других неве­домых тебе родственниках. Долли никогда этого не дела­ла.

На всех ее фотографиях была только она сама или ее труппа, состоящая из одних девчонок. Ее до сих пор по­мнят за один номер.

Он назывался «Упряжка». Сама Дол­ли стоит на заднем плане. С каждой стороны у нее по три пары девушек. Их головы украшены огромными перья­ми, а к спинам от рук Долли тянутся вожжи. На девуш­ках телесного цвета трико, а на ногах коричневые зашну­рованные полусапожки.

Но каждый раз, когда мы шли по Экр-лэйн в Брик-стоне, мама показывала на старое викторианского стиля здание и говорила: «Вот здесь жила моя бабушка, здесь я выросла». Она называла это здание своим домом. На единственной фотографии мамы в детстве, где ейлет шесть, она стоит рядом с женщиной строгого вида в па-лисадничке около этого самого здания на Экр-лэйн. Жен­щина рядом с мамой одета в черное длинное платье с белым передником и такими же белыми воротничком и манжетами. Это моя прабабушка. Я ничего не знаю о ней — ни имени, ни откуда она родом, я не знаю о ней . абсолютно ничего.

Однажды мы были на рынке Шеферд вблизи района красных фонарей в Мэйфэр. Мы с мамой и братом шли по направлению к бутербродной лавочке, стоявшей воз­ле винного магазина. Вдруг мама остановилась и вошла в магазин. Мы последовали за ней. Она представила нас хозяину.

— Аира, это Шарон.

Мы пожали друг другу руки.

— А это Дэвид.

И они тоже пожали друг другу руки.

— Дети, это ваш дядюшка Аира.

Ирландец с еврейским именем Аира оказался мами­ным братом!

До этой минуты мы понятия не имели, что у мамы есть какие-то другие родственники, кроме Долли. Был ли Аира ее сводным братом или родным, она никогда не рассказы­вала. Говорить на эти темы она не любила. Потом мы время от времени видели дядю Аиру, но о каких-то семейных по­сиделках речь никогда не заходила. Я только знаю, что Долли жила в одном с ним доме, пока ее не поселили в дом для престарелых на Элсинж-роуд. Вскоре она заболела воспа­лением легких и умерла. С ней умерли и все ее секреты.

Я многого не знала о маме и многого не понимала. Я не замечала ее душевного и психического состояния, кото­рое стало меняться где-то за год до нашего переезда на Хэй-хилл. Как-то мы собрались провести воскресение с сестрами Кэй. Они были одним из вокальных номеров в шоу отца. В пятидесятых дуэты сестер были очень модны (еще один пример — сестры Беверли). У сестер Кэй был потрясающий хит: «Почему бы тебе не положить деньги в банк, Фрэнк?» (не худший совет, к которому отец впол­не мог бы прислушаться).

 

Так или иначе, одна из сестер вышла замуж за менедже­ра и неплохо устроилась в жизни. Они купили квартиру на набережной в Брайтоне с видом на море. Мы отправились к ним на нашей новой машине «форд» канареечно-желтого цвета. Солнце сияло, мы пошли на пристань, поигра­ли в игровые автоматы, поели рыбы с жареной картош­кой, — в общем, провели прекрасный день. А на обратном пути где-то в районе Кройдона на нас неожиданно выле­тел пьяный водитель. Он ударил машину с той стороны, где сидела мама. Раздался звук удара, и нас развернуло на дороге. Никто не пострадал, кроме мамы. От удара вешал­ка, располагавшаяся у заднего сиденья, сместилась впе­ред и воткнулась маме прямо в голову.

В больнице она провела много времени. Даже пови­дать ее нам разрешили только через неделю. Поскольку Ричард работал на фабрике, а Дикси тоже была занята, ухаживать за нами впервые в жизни пришлось отцу. Он одевал нас, готовил завтрак, отправлял в школу. Теперь он понял, что значит иметь двух детей. Когда же мы впер­вые пришли проведать маму, то ужаснулись. Ее голова была перебинтована, она лежала тихо и спокойно и не сказала нам ни единого слова. Мы тоже молчали, нас пре­дупредили, что за любой шум сразу вышвырнут оттуда. Поскольку мы ехали на автобусе, эта поездка туда и об­ратно заняла чуть ли не весь день.

После этого мама никогда уже не была прежней. У нее, похоже, развилась депрессия. Она всегда или спала, или болела. Если отец приглашал кого-нибудь на ужин, все­гда разыгрывалась дикая сцена. Если же приглашали его, она с ним не шла. Я не уверена, что мамина депрессия была связана с несчастным случаем — возможно, и с де­нежными проблемами. Но авария, видимо, была серьезной. Во всяком случае, маме выплатили страховку десять тысяч фунтов. На эти деньги по тем временам можно было купить целый дом. Но мама этих денег так и не уви­дела, их получил отец и вложил всю сумму в бизнес.

Ближе к концу 1964 года Питер Грант исчез из нашей жизни. Это было ударом — мы, казалось, знали друг дру­га вечность. Все произошло необычайно быстро. Еще вчера он встречал нас у школы, а уже на следующий день его имя было запрещено упоминать. Нам сказали, что у них с отцом возникли деловые разногласия. Дальше на­чалась настоящая война. Если они с отцом сталкивались на улице, встреча неизменно заканчивалась потасовкой, которая длилась до тех пор, пока кто-нибудь не растас­кивал их. Впервые в жизни я испытала чувство страшной неловкости: мой отец, самый прекрасный человек на зем­ле, дубасил милейшего парня, который не раз покупал нам леденцы и забирал домой из школы.

Много позже я узнала, что Питер Грант в 1964 году по поручению отца поехал в качестве роуди с группой «Эни-малз» в турне по Америке. В Нью-Йорке он познакомил группу с Алленом Кляйном (ставшим впоследствии ме­неджером «Битлз») и убедил музыкантов уйти от Дона Ардена и перейти к Кляйну. Сказать, что отец заимел на него зуб, значит, не сказать ничего. Несмотря на то, что именно Питер убедил его начать работать с группой, отец так и не смог простить и забыть предательство Питера, которое, по его понятиям, должно было наказываться не иначе как смертью. Война между ними продолжалась долгие годы — Питер потом работал с «Ярдбердз» и «Лед Зеппелин», а мир музыки необычайно тесен.

Вскоре мы с Дэвидом сцепились в театральной шко­ле, и мадам Конти сказала, что один из нас должен уйти. Понятно, что голубоглазый мальчик Дэвид остался, а уйти пришлось мне.

Меня послали учиться в школу Ады Фостер на Гол-дерз-Грин. Ходить туда каждый день было сущей мукой, а переступив порог этой школы, я с первого дня вознена­видела в ней все. У Конти можно было одеваться, как хочется. Здесь же существовала униформа — розовое пла­тье с фартуком, серая юбка и галстук в розово-серую по­лоску. А когда мы шли куда-нибудь на просмотр, надо было надевать розовое трико и шерстяные колготы, ко­торые оказались чрезвычайно кусачими. Что касается хозяев школы, то и сама миссис Фостер, и ее дочь с му­жем были просто ужасны.

Проведя в одиночестве две четверти в новой школе, я уговорила Пози уйти от Конти и записаться в мою новую школу.

 

Самое удивительное, ее родители позволили ей это сделать. Ее присутствие теперь помогало мне адекватно воспринимать реальность.

Когда я была предоставлена самой себе, я обкладыва­лась журналами. Я читала и рассматривала все, что могла достать, включая «Нову» и «Вог». Когда у меня бывали день­ги, я тратила их на журналы. Я мечтала стать гламурной да­мой и читала все о Твигги, Джин Шримптон или Верушке. Я изучала их макияж и старалась запомнить все, что писали о них: чем они занимаются, куда ходят и с кем, а главное, как они добились того, что сейчас у них есть. Однако иллю­зий насчет себя я не питала: полновата, ростом не вышла, и ноги у меня совсем не такие длинные, как у них — какая из меня модель? Я неплохо танцевала, хотя уже понимала, что не буду заниматься этим профессионально. Я была не в со­стоянии держать себя в тонусе весь день, а без уверенности и драйва уже через несколько часов начинаешь закисать.

Когда нас возили на просмотр, все девочки страшно волновались, отберут их или нет. А мне было все равно. Удачно показаться значило для них очень многое. Я по­мню, как Оливия Хасси, которая училась со мной у Кон-ти, даже вставала на колени и молилась. Наверное, Бог оценил ее усилия, потому что она попала в «Ромео и Джу­льетту» Дзеффирелли. Для меня же просмотр означал одно — слава богу, полдня прошло вне школы.

Мне, правда, тоже несколько раз доставались неболь­шие роли. Так, в лондонском «Палладиуме» я исполняла пантомиму «Золушка» вместе с Клиффом Ричардом, а однажды сыграла и с Фрэнком Айфилдом в «Детях в лесу». Кроме того, пару раз я была манекенщицей и по­казывала детскую моду от Маркса и Спенсера. Впервые в жизни я сама зарабатывала деньги, и это было здорово.

В то время половина заработанных детьми денег в обя­зательном порядке помещалась на банковский счет, и снять сразу все было невозможно. Их выдавали понем­ногу. Однажды, когда мне было лет тринадцать, моя бан­ковская книжка, куда были начислены дополнительные проценты, не вернулась ко мне по почте, и мне через ка­кое-то время выдали дубликат, а потом нашлась и первая книжка, причем на обеих сумма была одинаковой. Тут мне в голову и пришла идея, что надо использовать обе. А что? Я потратила содержимое обеих книжек на одежду и пла­стинки. Однако через месяц ранним воскресным утром в нашу дверь постучали. Помню, как мама закричала отцу: «Дон, это полиция. Они хотят поговорить с Шарон».

Я сразу поняла, о чем пойдет речь, и натянула одеяло на голову, будто оно могло скрыть меня от полицейских. Меня буквально трясло от страха. Я признала, что пользо­валась сразу двумя книжками, но уверяла, что не знала, что так делать нельзя. Мое лицо, однако, скорее всего говорило об обратном, поскольку отец вернул потрачен­ные мной деньги, после чего я получила от него взбучку, хотя мне кажется, в душе он восхитился ловкостью, с ко торой я все провернула. На этом моя преступная деятель­ность закончилась навсегда. Страх, который я испытала, не стоил того.

Показывалась я все время. На одних только «Скрипа­че на крыше» и «Звуках музыки» раз по десять. Как толь­ко в составе исполнителей происходили замены, я была одной из претенденток. Я выходила на сцену, делала пару оборотов вокруг себя, а слова были у меня в голове дав­но. Наверное, я даже получала от пения какое-то удоволь­ствие и вполне могла бы петь в спектакле. Но всякий раз я оказывалась лишь в финальной пятерке, а потом меня выставляли вон. Теперь я понимаю, что все было законо­мерно, потому что я вела себя по отношению к прослу­шивающим ужасно. Я была просто несносна.

  • Итак, Шарон, может быть, ты скажешь нам, что читаешь в свободное время?

  • «Плэйбой».

Я вела себя, как кусок дерьма, потому что мне было на все наплевать. Для меня прослушивание было лишь воз­можностью купить пакетик чипсов по дороге домой, вот и все.

Родители не особенно вникали в то, чем я занимаюсь. Мама почти всегда лежала в постели, а отец, как всегда, был или в долгах, или катался, как сыр в масле. Но он был уверен, что по-прежнему является крестным отцом рок-музыки и главной фигурой музыкальной индустрии.

Да, он потерял «Энималз», но потом через его руки про­шли «Нэшвилл Тинз», а потом и «Смол Фэйсиз», и даже «Амен Корнер» и «Мув». Неплохой список, правда? Хотя были и такие, о ком потом никто ничего не слышал: «Атак», Джонни Нил и «Старлайнерз», Рэймонд Фрогэтт и Нил Кристиан. Все они в разное время имели отноше­ние к Дону Ардену. Я пишу «Дон Арден», но в то время это имя никому ничего не говорило. Основной принцип отца был: «Ни­когда не ставь себя выше своего дела». Вся его империя, все его компании на бумаге принадлежали маме, все кон­тракты и закладные подписывала только она. Поэтому, когда какая-нибудь компания разорялась (а это проис­ходило постоянно), именно ей приходилось ходить в суд, принимавший решение по банкротству. Я бы сравнила компании отца с хитами в «топ-тен» — сегодня ты король, а завтра тебя и след простыл, и твое место занимает кто-то другой, похожий на тебя как две капли воды. Нужно было просто зарегистрировать новую компанию на но­вый адрес. Вот и вся премудрость. Проще простого.

В конце концов мама сказала, что с нее хватит. Это было действительно так. И больше она никогда не работала с от­цом, но, к счастью для него, в нашей семье было кому под­хватить падающее знамя. Первым с этого конвейера помощ­ников сошел Дэвид, который стал компаньоном отца в 1966 году, когда ему было всего пятнадцать лет.

Теперь уже мой брат ушел от Конти, что дало мне воз­можность вернуться. Но я к этому времени уже не хотела танцевать. Похоже, я потеряла тягу к танцам. Теперь я только и говорила: «Пойду на танцы завтра», потом «пос­лезавтра», но никогда «сегодня».

Наконец «завтраки» кончились, и я сказала «до сви­дания» своей танцевальной карьере. В то время мне было пятнадцать лет и три месяца, что давало мне право офи­циально уйти из школы. У меня не было абсолютно ни­какой специальности, оценок, ни самого сертификата о среднем образовании, разве что никому не нужные сер­тификаты о танцевальных курсах. Кто после этого мог, находясь в здравом уме, предложить мне работу? Ответ всегда был один: «Шарон, приходите после лета, тогда мы вас возьмем и чему-нибудь научим». К этому времени отцовский офис переехал. Дин-стрит осталась в прошлом. В ренте нам отказали. Воз­можно, дело было в стопке неоплаченных счетов, кото­рая ежедневно оказывалась под дверью. Так или иначе, мы переехали на Карнаби-стрит, в сердце свингующего Лондона.

Я была еще слишком мала, чтобы подписывать бума­ги, но уже начала овладевать принципами, которыми ру­ководствовался отец в своем бизнесе. В мои обязанности входило впускать и приветствовать пришедших, а также работать с телефонным коммутатором. Это был аппарат старого образца, где все переключения делались вручную. Чуть зазеваешься, и провода путались так же причудли­во, как макароны в тарелке. Тут мне пригодилось умение воспроизводить различные акценты, особенно в разго­ворах с банковскими менеджерами.

— Это мистер такой-то? (Говорить нужно было с брук­линским, бронксовским или каким-то другим акцентом.) На связи Нью-Йорк... Это частный звонок... Секундоч­ку...У меня на линии мистер Дон Арден... Соединяю...

Тогда звонить напрямую было невозможно.

Иногда мне приходилось и лично общаться с мисте­ром «таким-то». В этом случае моя роль менялась в кор­не. Я должна была стать преданной своему отцу дочерью, готовой стать на защиту честнейшего человека, которого обвиняют бог знает в чем, позоря его седины. Дальше шла импровизация с использованием слова «папенька» (так отца я никогда не называла). Пока я была маленькой, он был «отцом», но с того момента как я начала работать на него, — «Дон».

Всю дорогу из Сохо в Сити я репетировала свою речь: «У папеньки горы денег в Нью-Йорке, в понедельник он вернется и заплатит вам наличными все, что должен. Пожалуйста, подождите еще пару дней...» Удивительно, но я справлялась со всем этим дерьмом совсем неплохо. Наконец-то я делала то, что вызывало одобрение отца. И я делала это ради него снова и снова, я лгала и лгала — артистам, банковским менеджерам, всем, кому требовалось.

Тем не менее мне нравилось работать в офисе, быть членом большой семьи. Так я воспринимала происходя­щее. Так его воспринимал и отец.

Он всегда ощущал себя и тех, кто с ним работал, единым целым, поэтому исто­рия с Питером Грантом столь сильно задела его. Громи­лы и роуди в окружении отца уходили и приходили, но сменивший Гранта Патрик Миан отличался от всех ос­тальных. Он работал с отцом с начала шестидесятых, устроившись на должность водителя Джина Винсента. В 1964 году, когда отец разругался с Питером Грантом, Патрик начал работать в офисе, занимаясь текущими де­лами. Он был толковым, хорошо образованным и дело­витым, хотя лично мне никогда не нравился. Всем своим видом он выказывал свое превосходство и напоминал мне школьного учителя.

У него был сын, тоже Патрик, с которым дружил Дэ­вид. Патрик работал у Томаса Кука и надеялся в будущем стать крупной фигурой в музыкальном бизнесе, как ми­нимум, продюсером. Когда студия была свободна, он даже пытался практиковаться, работая над записями. Миссис Миан держалась со мной очень мило. Она была итальян­кой, и дома между собой они общались исключительно по-итальянски. Вот кто был стильной женщиной! Однажды она подарила мне шикарную кожаную сумочку — доро­гую и модную, купленную на Бонд-стрит. Она была олив­кового цвета, и мне безумно нравилось, как она пахнет.

Еще одним громилой был Уилф Пайн. Его привел мой брат. Дело было в 1968 году, как раз перед тем, как я сама начала работать на отца. «Амен Корнер» были близки к тому, чтобы последовать примеру «Смол Фэйсиз», кото­рые разорвали отношения с отцом в 1967 году. Отец ни­как не мог найти общий язык с их вокалистом и фронт-меном Энди Фейуезер-Лоу. Дэвид познакомился с Уил-фом Пайном, когда привез «Мув» для выступления в одном из танцевальных залов на острове Уайт. Пайн был «всегда на месте» и «говорил с музыкантами на одном языке». К тому же он был знаком с кем-то из группы, поэтому отец и решил, что Пайн может пригодиться и помочь разрешить конфликтную ситуацию. На самом же деле его появление лишь отсрочило то, что все равно должно было случиться.

Я невзлюбила Пайна с самого начала. Он был ограни­ченным человеком и говорил только о том, что кого-то надо выгнать или кому-то надо дать коленом под зад, и, если ты шел против его воли, он всю душу из тебя выни­мал. Я старалась держаться от него подальше.

Именно через Уилфа Пайна отец впервые завел зна­комство с настоящими гангстерами и в Лондоне, и в Нью-Йорке. Сам он изредка виделся с ними в клубе «Астор» в Мэйфэр (мы туда иногда наведывались), а Уилф поддер­живал с ними куда более тесные связи.

Когда офис должен был съехать с Карнаби (опять су­дебные тяжбы и неоплаченные счета), отец перевел его в нашу квартиру на Хэй-хилл, а мы перебрались в Маргейт, в домик, который отец снимал для нас на лето, когда мы жили еще в Брикстоне. Он находился в семидесяти или восьмидесяти милях от Лондона, и ездить каждый день туда и обратно было выше моих сил.

К этому времени Ричард съехал, что заметно улучши­ло домашний микроклимат. Дэвид делил с ним комнату, и отношения у них были хуже некуда. Дэвид, как и отец, презирал Ричарда и был жесток по отношению к нему. Однажды он повалил Ричарда на пол и чуть не воткнул ему в ухо лампочку. Наконец, устав от словесных и физи­ческих оскорблений, Ричард не выдержал: «Да пошли вы все! Я ухожу». И женился на подружке, открыв вскоре магазин игрушечных солдатиков в Кингстоне. Солдати­ки всегда были его страстью.- И вот однажды в офисе Дэ­вид делает Мне знак, что хочет поговорить со мной.

— Старик совсем спятил!

Сегодня они с отцом, по словам Дэвида, ездили про­ведать Ричарда, и по дороге назад отец остановил -свой «Роллс-Ройс» у нового дома в Уимблдоне. По словам Дэ­вида, это был даже не дом, а особняк. «Он мне нравит­ся», — сказал отец. И теперь он собирался приобрести этот особняк, сколько бы тот ни стоил.

— А стоит он, сестренка, — продолжал Дэвид, — не­
малых денег, которых у него нет.

 

 

 

 

3. УИМБЛДОН

Незнаю как, но этот хитрый старый лис добился сво­его. Ему удалось убедить застройщиков или риэлторов, а может, кого-то еще, что с первоначальной стоимости нуж­но сбавить пять тысяч фунтов, а оставшуюся часть он выплатит в течение года. И он получил дом. Я глазам сво­им не поверила, когда мы приехали посмотреть на новое место жительства. Огромный дом на очень дорогой ули­це в одном из самых дорогих пригородов Лондона. Он сильно выделялся среди соседних домов, а сад за ним был столь обширным, что простирался до следующей улицы.

Дом был только что построен, многое предстояло еще сделать. В то время отец занимался манчестерской груп­пой «Сэмпсон», дела у которой шли не лучшим образом, и он привлек музыкантов для работы в доме. Пока укла­дывали ковры, вешали занавески и обставляли дом ме­белью, деньги кончились. Вскоре отключили газ, потом электричество. Потом появились первые судебные испол­нители. Две недели мы жили со свечами. В мои обязан­ности входило распределять платежи по неделям, и я сто­яла у дверей, растерянная, повторяя кредиторам: «Пожа­луйста, давайте составим план выплат... Я обещаю вам, что на следующей неделе деньги будут...» Или умоляла приставов не забирать из дома то, за чем они пришли. Вместе с тем переезд в Уимблдон ознаменовался для меня очень важным событием — я завела кошку. В Брик-стоне у мамы всегда были собаки, но мне они почему-то тогда не нравились. Не то чтобы я не любила собак, про­сто мне не было до них дела. Потом у Дэвида были попу­гайчики, кролики, морские свинки, змеи и ящерицы, но рассчитывать на привязанность таких животных невоз­можно, а жили они во дворе в ящиках, которые соорудил для них Найджел Хитхорн.

Кошка, которую я назвала Миссис Смедли, появилась в первую же неделю после переезда. Я увидела ее в зоо­магазине на Хай-стрит. Она была черная, с белыми пят­нами и очень пушистая. Я вмиг поняла: моя. Она вела себя по-собачьи: провожала меня на работу и сидела на заборе в ожидании, пока не придет автобус. Иногда она принимала участие в моей работе.

  • Доброе утро. Чем я могу вам помочь?

  • Дон у себя?

  • К сожалению, мистер Арден на закрытом совеща­нии и просил его не беспокоить.

  • Хорошо, тогда... ммм... может быть, подскажете ваше имя, мисс?

  • Смедли. Дини Смедли.

Я всегда ужасно смеялась, когда потом кто-нибудь перезванивал и просил к телефону мою кошку.

Я взяла имя Дини из фильма «Великолепие в траве»* с Натали Вуд, который мы смотрели вместе с Пози. Фильм был о девушке, мечтающей о любви, но родители не да­вали ей и шагу ступить. В общении с родителями у меня опытбыл, а вот влюбви... Мальчики не проявляли ко мне интереса. Я не обладала гладкой кожей, была маленькой и толстой. Я то сидела на диете, то бросала это занятие. Теперь, перестав танцевать, я быстро набирала вес. И со­вершила чудовищную ошибку — подстриглась. Я дума­ла, стрижка придаст мне более жизнерадостный вид, но волосы, став короткими, свернулись в кудряшки.

Несмотря на то что на дворе были шестидесятые и все вокруг предавались любви, для меня секс не имел боль­шого значения. Когда отец говорил о девицах, он назы­вал их то сучками, то стервами. Добавим сюда его отно­шение к Дикси, и я в конце концов поняла, что ему ни­кто не будет хорош. Ну и мне не нужны бойфренды, решила я. Буду толстой, думала я, и не буду интересовать мужчин вовсе. Им скорее захочется поболтать и посме­яться со мной, чем заняться сексом. И я ела. Ела не пото­му, что была голодной, и не потому, что был обеденный перерыв или время ужинать или завтракать, я ела просто так, и чем толще я становилась, тем больше ела. Примерно тогда я и познакомилась с Чарли Креем. Он был старшим из близнецов и менее известным. И все рав­но его приход был подобен появлению в нашей квартире принца Чарльза. К его приходу дом заблестел.

 

 

* Фильм известного американского режиссера и писателя Элиа Казана (наст. фам. Казанжоглу, 1909—2003). Поставлен в 1961 г.

Мама ку­пила цветы и выставила на стол серебро. Она начистила вилки и ножи и протерла посуду. Она наготовила сэнд­вичей, срезав у хлеба все корки, и накупила всяких сла­достей.

На следующий день все собрались в гостиной в ожи­дании чая — отец, я, брат и Чарли Крей. И вот появилась мама, одетая в лучшее выходное платье, с бриллиантами на шее, а на большом серебряном подносе стояли сереб­ряный молочник, серебряный заварной чайник, сереб­ряная сахарница и лучший мамин фарфор. И вот она от7 ходит от стола, чтоб убрать поднос, и я вижу, что ее юбка задралась, и ее зад выставлен всем на обозрение. Я затыкаю рот рукой и пытаюсь сдержать смех. Тут же вскаки­вает папа, делая вид, что хочет помочь ей: «Дай-ка я по­могу тебе, дорогая...» — а сам пытается одернугь подол платья так, чтобы Чарли Крей ничего не заметил. Тут я начинаю смеяться так сильно, что вынуждена выскочить из-за стола, чтобы не описаться от смеха.

Остаток дня я проговорила по телефону с Пози.

Отец жил так, что насилие было для него не крайним средством, а самым первым. Ему и в голову не приходи­ло вызвать полицию. Зачем, если у него есть друзья сре­ди гангстеров? Было очевидно, что они негодяи, доста­точно было послушать, как они говорят между собой:

  • Сегодня я стрелял пять раз.

  • Пять? Да я минимум десять раз!

  • Сегодня я выпил пять бутылок виски.

  • Всего-то?! Да ты еще пацан! Я до завтрака уже штук десять выпиваю.

Или вот такие сентенции:

— Ну, я вытащил пистолет и к чертовой матери за­стрелил его. Попал точно промеж глаз...

— А мне и полпули хватит пристрелить кого-нибудь.
Это было бесконечное соревнование кто кого.

Что же касается их понятия о чести, их отношения к «своим» и того, какие они «удивительно милые люди», то это полная чушь. Креи были вполне известными ти­пами. Все знали, чем они занимаются — заливают трупы бетоном, режут людей на части и скармливают свиньям.

Дону Ардену нравилась власть над людьми, и нравилось внушать людям страх своей властью. Когда он посмотрел «Крестного отца», то буквально спятил. Он вообразил себя крестным отцом. Именно так он прожил свою жизнь — уличным бойцом. Вырос на улице и бился за все, что имел в жизни. А вот образования у него не было, даже такого, какое получила я. Бизнесменом он был никудышным и исходил из принципа «ты кинешь меня раз, а я тебя — два». Вместо того чтобы обращаться к помощи адвоката или полиции, он всегда решал все проблемы сам.

Помню, как однажды у нас дома проходила вечерин­ка. К нам любили наведываться, потому что вечеринки в доме Арденов всегда бывали классные. В чем, в чем а в этом я толк знаю и сама люблю их закатывать.

Во время этой вечеринки кто-то из гостей забрался в родительскую спальню, где его и застали, когда он ко­пался в маминых драгоценностях. Так отец вместе с кем-то просто стал его бить. Потом они выволокли его из дома и бросили на улице. Жив он был или нет, их не интересо­вало.

В другой раз с улицы залез воришка. Дон схватил его, повалил на пол и стал лупить, а я помогала отцу. Все вы­шло само собой. Я пинала его, сознавая, что отец это оце­нит. Я, собственно, и ввязалась в драку, чтобы произвес­ти на него впечатление. Долгие годы я считала его оли­цетворением силы. Мы всегда были для него на первом месте, даже если против него ополчался весь мир. Уста­лости он не знал. С моральной точки зрения он был без­упречен, он был лучшим семьянином в мире и высоко­моральным человеком. Кстати, впервые слова о морали я услышала от отца, когда он говорил о самом себе.

Как-то в феврале 1970 года мы с отцом пошли в клуб «Марки» на улице Уордур. В музыкальной среде уже шли восторженные разговоры об одной малоизвестной груп­пе из Бирмингема, которая вот-вот должна была выпус­тить дебютный альбом. Их менеджером был никому не известный и неопытный человек, поэтому акулы шоу-бизнеса уже потирали руки в ожидании крупного куша.

До этого я еще ни разу не бывала в «Марки», посколь­ку не имела никакого отношения к поиску молодых та- лантов. К тому же я недавно вошла в бизнес, да и лет мне было всего шестнадцать. Этот зал, где «выстреливали» многообещающие группы, показался мне занюханным подвальчиком, недостойным своей репутации. Входом в «Марки» служила какая-то дыра в стене, внутри так гряз­но, что ноги приклеивались к полу, а дышать было про­сто невозможно. Сплошной сигаретный дым и запах пот­ных тел, прижатых друг к другу. Пот, казалось, струился по стенам. Вот появилась группа, слушать которую мы пришли. Они заиграли, и у меня мурашки побежали по телу, а волосы встали дыбом. Что это такое?! Я никогда не слышала ничего подобного. Я была на сотнях концер­тов, видела известнейших американских ритм-энд-блю-зовых исполнителей, поп-звезд, даже рок-н-роллеров, но ничего, ничего близкого к этому я не слышала. Сама му­зыка была не совсем моя, но атмосфера вокруг них со­здалась просто фантастическая. Концерт был потрясаю­щим. Никто не знал этого музыкального направления, и неудивительно, ведь до «Блэк Саббат» его и не существо­вало. Это они создали его.

Обычно их относят к тому же направлению, что «Лед Зеппелин» и «Дип Перпл», но они стоят особняком. На сцене они смотрелись злыми и суровыми, а голос вока­листа был абсолютно неземным. Гари Глиттер примерно в то же время призывал слушателей «вступить в шайку»*. Какая пропасть разделяла его и эту группу. «Лед Зеппе­лин» потрясали своей музыкой, но они были еще и секс-символами — Роберт Плант носил обтягивающие штаны, как бы акцентируя внимание зала на собственных гени­талиях. «Саббат» это вбЪбще не интересовало. Для них главным были атмосфера в зале и звук.

Отец уже договорился с ними о встрече на следующий день. Теперь, увидев и услышав их, он намеревался под­писать с ними контракт. В то время вокруг каждой груп­пы крутились потенциальные менеджеры, поэтому отец пустил в ход все свои козыри: «Роллс-Ройс», офис в Мэй-фэр. Все это должно было показать музыкантам, что он самый сильный менеджер в Англии. В принципе так оно и было.

«Саббат» остановились в каком-то захудалом домиш­ке на Шефердз-буш, где спали вчетвером в одной ком­нате. Уилф Пайн должен был привезти их на «Роллс-Рой­се». Помню, с каким нетерпением все ждали их появле­ния в офисе. Желающих работать с ними было много, но отец уже имел дело с группами из Бирмингема, поэтому его имя они хорошо знали. Все музыканты были выход­цами из рабочих семей и с трудом могли отличить мед от свиного дерьма. Все, чего они хотели, — стать богатыми и знаменитыми, и, если Дон Арден сделал таковыми «Смол Фэйсиз», «Амен Корнер» и «Мув», он сможет сде­лать то же самое и с ними.

И вот они приехали, и я встретила их у дверей. Выгля­дели они необычно. За длинными распущенными воло­сами едва были видны лица. Басист оделся по последней моде, а вокалист (единственный, кто не носил усов), не­смотря на то что на дворе стояла зима, был в сандалиях. Вместо рубашки он надел пижаму, а на веревке вокруг шеи висела пробка. Я предложила им присесть, и они сели, но не на стулья, а на пол. Я предложила им по чашечке чая, но они в ответ пробормотали что-то невнятное, что я перевела как «не надо». Они сидели и переговаривались друг с другом, а я ретировалась на свое рабочее место, но не спускала с них глаз, словно они были легко воспламе­няющимся веществом и могли вспыхнуть огнем в любую секунду. Тут мимо пронесся отец. Увертюра закончилась, на­чался акт первый.

— Не пройдете ли сюда, — сказала я, — мистер Арденн сейчас вас примет.

Когда они наконец вышли из отцовского кабинета, Патрику и Уилфу было велено отвезти их назад в гости­ницу, а по дороге купить им выпивки и осторожно узнать, что они думают по поводу переговоров.

— Как все прошло? — спросила я отца, услышав, что
лифт пошел вниз.

Отец эффектно выпустил через нос дым от сигары и сказал:

— Думаю, мы при деле.

 

* Обыгрывается название песни Join My Gang (букв.: Вступай в мою шайку) из репертуара Гари Глиттера.

Но это было не так. Больше мы о них ничего не слы­шали. Ни единого слова. А через неделю Патрик Миан и Уилф не вышли на работу...

Они не только отвезли музыкантов в гостиницу, но и заехали по дороге в клуб «Спикизи», самое хипповое ме­сто в Лондоне того времени. Там они поболтали. «Саб-бат» сказали им, что с удовольствием будут работать с Доном, но немного боятся его. На это наша сладкая па­рочка предложила: «А как насчет нас? Всю работу за него все равно делаем мы. Почему бы нам с вами не объеди­ниться?»

Вот что произошло. Патрик Миан прибрал денежки себе и назначил сына продюсером. Теперь Мианы были менед­жерами группы, а Уилф Пайн руководил компанией.

С выхода самого первого диска «Саббат» стали хитом и потом только набирали силу, становясь все весомее и весомее, потому что в начале семидесятых никто не иг­рал такой мрачной музыки с такими текстами и гитар­ными риффами. Они были абсолютно не похожи ни на кого. На них Мианы построили целую корпорацию. Именно «Блэк Саббат» принесли им деньги. Именно они помогли им сделать имя в музыкальном бизнесе. В кон­це концов они купили империю «Немз энтерпрайзис» Брайана Эпстайна, его исполнителей, его дом, все, что принадлежало ему. Они стали заниматься производством фильмов, слившись с компанией «Хемдейл» Дэвида Хем-мингса.

Это было настоящим ударом. Отцу будто перерезали горло. Но ничего не поделаешь — все воровали у всех. Группы уводили из-под носа друг у друга. Вокруг царили пиратские законы.

Вряд ли Мианы заранее это планировали. Кто мог предвидеть, что станет золотой жилой? Нет, удача повер­нулась к ним лицом, и они не растерялись. Но нельзя им простить то, как они потом обобрали до нитки «Саббат». Группа получала жалкие двести — триста фунтов в неде­лю. Все отчисления от продаж пластинок, все авторские шли Мианам. Они положили в карман миллионы, хотя тогда мы этого не знали.

Сердце отца было разбито. Он потерял не только ве­ликолепную группу, которая должна была принести ему круглую сумму, но и людей, которым он доверял. Его пре­дали. Патрик Миан работал с отцом долгие годы, и все­му, что знал, он научился у отца.

Дон Арден был пионером музыкальной индустрии. Этот бизнес он создал своими руками. Сначала он был исполнителем, затем, сделав огромный шаг вперед, стал агентом, потом менеджером и, наконец, создал собствен­ную звукозаписывающую компанию. Это было его тво­рение, плод его труда. В ответ он получил удар в спину. История с Питером Грантом почти повторилась, только теперь это был Патрик Миан, которого отец причислял к своей семье.

Война между отцом и Мианами продолжалась еще лет десять.

У отца все было либо черное, либо белое. Других цве­тов он не признавал. Ты или с ним, или против него. Ну а если ты против него, ты должен умереть. Ты должен быть уничтожен, стерт с лица земли, о тебе больше не должны вспоминать или говорить. Не случайно газета «Ньюс оф зе уорлд» назвала его Аль Капоне музыки. Если ты имел отношение к его клану, он был готов защищать тебя. Если о его исполнителях говорили что-то плохое, он был го­тов приехать к обидчику и отвернуть ему голову. Если же ты шел «налево», то он был готов израсходовать на тебя последнюю пулю своего пистолета.

Вы уже поняли, что молодым человеком в сандалиях и с пробкой на шее был Оззи. Ему только-только стукнул двадцать один год. Сейчас я даже не помню, удержала ли я тогда в памяти его имя. Мне и в голову не приходило рассматривать кого-то из них в качестве своего бойфрен-да. Большую часть времени я проводила в компании геев. С ними было спокойнее. Они не являлись для меня угро­зой, я для них — тоже. Зато в их компании можно было посмеяться вволю.

Через полгода, однако, я познакомилась с человеком, который был отнюдь не геем — Адрианом Уильямсом, музыкантом группы «Джудас Джамп», которой занимал­ся отец. Коллектив состоял из двух ребят из «Амен Кор­нер» и одного музыканта из группы Питера Фрэмптона. Адриан был вокалистом. Они записали сингл, ставший полухитом, а сама группа протянула до выхода альбома и распалась. Мы начали встречаться, когда мне было сем­надцать. С тех пор он остается частью моей жизни.

Мы были просто друзьями, пока не переступили чер­ту. Ему казалось, что я очень смешная, и он много смеял­ся. Теперь мне кажется, он воспринимал наши отноше­ния как определенный вызов. Я не знала о сексе буквально ничего. Помню, как ему пришлось объяснять мне, что такое минет. А потом я обнаружила, что беременна.

Что делать, если тебе семнадцать, а ты беременна? Идти к маме.

  • Тебе надо избавиться от ребенка.

  • Но...

  • Шарон, ты не можешь сейчас рожать.

  • Но...

  • Тебе надо сделать аборт.

В ее голосе звучала горечь, но, как я сейчас понимаю, она была вызвана не мной. Ей было только девятнадцать, когда родилась Дикси, и я не знаю, были ли у нее еще беременности до того, как она вышла замуж за мистера Шоу. Она была безнадежным романтиком, и на ее ноч­ном столике всегда лежали романы Барбары Картленд и Жоржетты Хейер. Она обожала исторические романти­ческие книги. Я прочла «Дневник Анны Франк», когда мы жили еще на Мэйфэр, и обревелась. Вот это было на­стоящее. Уже в том возрасте я не могла читать романти­ческие истории. Лишнее подтверждение тому, что я и так давно знала: у нас с мамой нет ничего общего. Ничего.

Аборты в Англии только-только легализовали, но де­лались по-прежнему практически подпольно. Нельзя было просто прийти к доктору и сказать, что ты не хо­чешь иметь ребенка. Надо доказать, что это опасно для твоего здоровья или для здоровья будущего ребенка. По­этому я пошла для начала к одному доктору, он отправил меня ко второму, а тот — к третьему. Согласие на аборт в результате мне дали, так как я была «слишком молода для родов, с которыми могла не справиться и получить пси­хологическую травму».

Клиника, где мне предстояло сделать аборт, находи­лась на Авеню-роуд. Когда я пришла туда, я была на гра­ни нервного срыва. Мне было назначено на субботу, и прийти следовало в семь часов утра. Адриан подвез меня. Помню, как я шла по коридорам через многочисленные двери с сумкой в руке. Вокруг были молоденькие девуш­ки, которые тоже нервничали и боялись смотреть друг на друга. За все время моего пребывания там никто не ска­зал ни слова. Каждый час кого-то вызывали, и сестра уво­дила девушку. Вызвали и меня. Помню, как страх сковал меня, ноги не хотели идти. Я чуть не забыла свою сумку, и не знаю как, но поднялась наверх, где все произошло. Я лежала на кровати, стонала и плакала, а сестра прика­зывала мне заткнуться, так как я мешала всем остальным.

Тогда я сняла со стены одежду и оделась. Меня все еще знобило от анестезии, но я чувствовала, что больше не в силах там оставаться. Я выскочила на улицу, нашла теле­фонную будку и позвонила Адриану. Я плакала и умоля­ла его приехать за мной поскорее.

Мои глаза опухли от слез, почти ничего не видели и стали похожи на два гриба-дождевика, а я все продолжа­ла плакать и плакать. Кроме того, я истекала кровью. Медицинское полотенце, прикрепленное к поясу элас­тичным бинтом, все намокло. Адриан привез меня в Уим­блдон, уложил в постель и уехал. Я пролежала всю ночь с субботы на воскресенье, все воскресенье, и только в по­недельник он приехал. Я не могла двигаться. Заменила больничное полотенце домашним. Это было все, на что у меня хватило сил. Я лежала и пыталась уснуть.

За все это время мама ни разу не зашла ко мне, лишь пару раз заглянула в комнату и спросила, не надо ли чая. Так она словно говорила: «Ты сама вляпалась и теперь
сама выкручивайся». Я понимала ее позицию, но мне было очень плохо. Единственной, с кем я могла погово­рить, была моя Миссис Смедли. Как и Минни через мно­го лет, когда у меня будет рак, она не отлучалась от меня ни на минуту.

Вскоре Адриан начал работать на отца, а потом мы с ним переехали в Уимблдон и прожили вместе пять лет. Но он был не готов заводить семью, да и я тоже. Все-таки мы оба были слишком молоды. Я видела, что очень нрав­люсь ему, но он всегда переживал по поводу моего лиш­него веса и не хотел показывать меня своим друзьям, что больно било по моему самолюбию. Я была не очень тол­стой, но вполне упитанной. Поначалу ему, видимо, это нравилось, иначе он бы на меня не запал. Родителей все устраивало, по крайней мере, они знали, с кем я и где. Мне же было с ним трудно — его красота и обаяние со­здавали определенные проблемы, к нему вечно липли девчонки.

Как это часто бывает, Адриан был так же привлекате­лен и для мужчин. Я даже знала одного гея, который ис­пытывал к Адриану сильное влечение. Я познакомилась с ним на рынке в Кенсингтоне, где он продавал брюки, сшитые им самим. Его звали Фредди Меркьюри. Тогда он был бисексуалом и жил с девушкой по имени Мэри Остин. Мы понравились друг другу с первой встречи.

Через пару лет, перед самым Рождеством 1975 года, когда «Куин» уже с успехом продавали свои пластинки, Фредди спросил меня, не помогу ли я ему встретиться с отцом. Им не нравился их менеджер, и они хотели посо­ветоваться, что и как делать дальше. Дон поговорил с ними и успешно разрешил проблему с менеджментом. После чего они спросили отца:

— А вы не взялись бы поработать с нами?

От такого предложения грех отказываться, тем более что у группы было уже два хитовых альбома. Но чуть мень­ше чем через месяц на одной из наших знаменитых рож­дественских вечеринок я познакомила Фредди с одним моим приятелем, тоже геем. Это был Джон Рид, которо­го я впервые встретила, когда он работал на И-эм-ай. Тог-

да он был менеджером Элтона Джона. На следующий день Фредди позвонил, но не для того, чтобы поблагода­рить за вечеринку.

— Дорогая, надеюсь, ты не РАЗОЗЛИШЬСЯ на меня, но я бы хотел сменить менеджера... Видишь ли, я ОБО­ЖАЮ Джона.

Это был удар. Мы работали с ними меньше месяца, а «Куин» были (и, честно говоря, все еще остаются) моей любимой группой. Но понятно, что в подобных обстоя­тельствах сделать ничего нельзя. Отец впервые не был зол. Он понимал, что не существует средств воздействия на эту ситуацию, ведь дело было не в том, что ему предпоч­ли лучшего менеджера, нет, здесь все решала человече­ская привязанность. Однако трезвый взгляд на вещи не помешал отцу предложить Адриану тысячу фунтов, если он «переспит» с Фредди. Что касается меня, то я сохра­нила дружеские отношения и с Фредди, и с другими ре­бятами из группы, и всегда, если могла, ходила на их выступления. Я буквально обожала Фредди. Возможно, отец был столь великодушен по отношению к «Куин», потому что с 1972 года он обладал собственной золотой жилой — группой «Электрик Лайт Оркестра», более из­вестной как «ЭЛО».

 

4. ОТЪЕЗД

Отец сказал, что мы больше ни при каких обстоятель­ствах не будем иметь дела с Мианами, но, несмотря на слова отца, мы с Дэвидом по-прежнему общались с млад­шим Патриком. Мир музыки слишком тесен для враж­ды, особенно если ты молод. Да и не сделал он ничего ужасного. Можно ли его винить в том, что он не упустил возможности стать менеджером «Блэк Саббат»? К тому же мы выросли бок о бок, он был другом детства.

Если же отец сталкивался где-то с Мианами или Уил-фом Пайном, немедленно начинались угрозы, и возни­кала драка прямо на тротуаре, стоял мат-перемат. Тем не менее, пусть и на таком уровне, но отношения между Мианами и Арденами существовали.

К примеру, мой сводный брат Ричард, державший, как я уже говорила, магазин игрушечных солдатиков в Кинг­стоне, пришел через два года к отцу, чтобы занять денег и поправить свое финансовое положение. Дела у него шли неважно, и он боялся потерять магазинчик. В тот момент (шел 1973 год) отец переживал не лучшие времена, и одол­жить ему было нечего. Тем не менее, он не отказал Ричар­ду, а наступил на свою гордость и пошел на поклон к Пат­рику Миану-старшему (который всегда симпатизировал моему брату) и уговорил его дать Ричарду денег. Патрик-младший время от времени приглашал нас с Дэвидом к себе в дом на вечеринки, где у дверей неиз­менно стояли «Ламборджини» и «Феррари». Народ рез­вился у бассейна и все такое. У Мианов дела всегда шли хорошо, чего нельзя сказать о моем отце. И даже добив­шись большого успеха с «ЭЛО», он не мог похвастаться той инфраструктурой, которую создали Мианы. Не ду­маю, что они вкладывали в дело больше денег, чем отец (обе стороны были не прочь пустить пыль в глаза), про­сто они лучше распоряжались этими деньгами.

К тому же отец хотел просто богатства, а Мианы — еще и высокого социального положения. Поэтому они име­ли загородный дом, а в гости приглашали так: «Дорогая, ты просто обязана побывать на нашей яхте, приезжай, там будет леди Задтрах» или «Мы собрались в Аргентину сы­грать в поло. Не присоединишься к нам?» Это был не их стиль жизни, они лишь подстраивались под него, хотя и были окружены, поскольку постоянно имели дело с Уил-фом Пайном, громилами и всякой шпаной. Они всячес­ки подчеркивали, что очень ценят Уилфа (а попробовали бы не делать этого), но мозговым центром конторы Ми­анов являлись, конечно, отец и сын. Отец и сын опреде­ляли все, так же как у нас Дон и Дэвид. Мир шоу-бизнеса был ориентирован на мужчин. Женщина в этом мире ничего не значила. Женщина могла рассчитывать только на подачки, вроде «дадим ей работу, пока она не выйдет замуж» или «пусть хоть чем-то занимается».

Перед самым Рождеством 1974 года «Блэк Саббат» да­вали концерт в лондонском зале «Рэйнбоу», и Патрик-младший пригласил туда нас с Дэвидом. С того дня как они приходили к нам в дом, а это было пять лет назад, я ни разу никого из них не видела. Теперь я убедилась: они стали еще лучше. После выступления мы поехали к Пат­рику домой на вечеринку, и я дико напилась. Вообще-то я много никогда не пила, мне не нравился сам вкус алкоголя, и даже водка с апельсиновым соком вызывала отвращение. Оззи на вечеринке не было, и я проговорила весь вечер с Тони Айомми, соло-гитаристом группы. Мой брат знал его намного лучше. В этом не было ничего удивительного, ведь он чуть ли не весь год прово­дил в концертных турах, где встречался с разными музы­кантами, а я на этот раз получила порцию повышенного внимания и, может быть, поэтому перебрала с выпивкой. Тони понравился мне. Он был непритязателен и небро­сок, и никогда не казался мне смазливым, хотя мои при­ятельницы считали его потрясающим мужчиной. Прояви он тогда хоть какую-то настойчивость, кто знает, что мог­ло бы произойти, но он ее не проявил. Ему нравились длинноногие блондинки, а не коротконогие шарообраз­ные толстушки. А для меня было важно показать всем своим приятельницам, что Тони Айомми — мой друг и что я могу болтать с ним сколько хочу. Я, собственно, это и делала, но он оставался для меня только другом.

Закончила я вечеринку в спальне жены Патрика, точ­нее в ее шкафу. Мне стало совсем плохо, я отодвинула зачем-то зеркальную дверь ее шкафа и рухнула туда, пе­ревернув всю обувь. Брат нашел меня, выволок из шка­фа, вынес из дома и запихнул в машину, а потом всю до­рогу ругался.

Я продолжала время от времени общаться с Патриком и однажды рассказала, как меня все достало в Уимблдо­не и как я мечтаю обзавестись своим домом, но не могу себе этого позволить. Отец время от времени давал мне деньги, когда у него было хорошее настроение («Купи себе то, купи себе это...»), но квартиры он не купил бы мне никогда. Он хотел иметь возможность контролировать меня. И тут Патрик сказал, что съезжает из дома на Эдам-энд-Ив-Мьюз. Так почему бы мне не снять его?

Поживи там какое-то время, и, когда ты сможешь
выкупить его, тогда мы все и оформим.

Я не верила своим ушам. Эдам-энд-Ив-Мьюз распо­лагалась совсем рядом с Кенсинггон -Хай-стрит, не чета Мэйфэр и Уимблдону. Каждый дом имел пристройку, где жил конюх — здесь все держали лошадей, — а дворы были вымощены булыжником. Предложение казалось просто невероятным. Всего в пятидесяти ярдах от дома — кино и рестораны, а за углом — Кенсингтон-гарденз. Но са­мое главное — у меня будет собственный дом, где я смогу делать все, что хочу. И я сказала «да».

Мы договорились, что я зайду к нему в офис, и мы все обсудим.

На следующий день я сидела в уютном офисе в Мэй­фэр, бывшей штаб-квартире «Немз», и разговаривала с Патриком-младшим. И вдруг дверь распахивается и в комнату врывается кто-то с пистолетом в руке. Мой отец. Я смотрю на него, он смотрит на меня, и мы оба молчим. На его лице изумление. Он понятия не имел, что я все еще общаюсь с Мианами. Какое-то время он смотрит на меня, потом подходит к Патрику и приставляет пистолет к его голове.

  • Да как ты смел так поступить, кусок дерьма?! (О-о-о черт, начинается домашняя сцена.)

  • Успокойтесь, Дон. Давайте не будем так волноваться.

  • Забери это заявление, паршивец, или пожалеешь!

  • Знать не знаю, о чем вы.

  • В последний раз говорю тебе, выродок!

  • А я говорю, если вы не покинете офис, я вызову полицию.

Не знаю, имел ли представление Патрик-младший, о чем говорил Дон, но Мианы, оказывается, подали в суд на отца по поводу денег, которые он занимал у Патрика-старшего для Ричарда с его магазинчиком. Уведомление

об этом он прочитал в газете. И естественно, взбесился. Мне иногда кажется, что у отца была не вполне здоровая психика, поэтому я прощаю ему многое из того, что он сделал в жизни. Он часто поступал вопреки рациональ­ному мышлению. Ну, чего можно было добиться, приста­вив к голове Патрика пистолет, тем более что происходи­ло это днем в Мэйфэр на виду у работников офиса и по­сетителей? Тем не менее, Патрик пообещал забрать исковое заявление, после чего отец ушел. Я же думала только о своем новом доме, поэтому быстро попроща­лась и тоже ушла.

Однако на этом история не закончилась. Патрик вы­звал-таки полицию, и вечером они заявились к нам в Уим­блдон. Мы все были дома. Думаю, нет смысла назначать приз за то, чтобы вы угадали, кто открыл им дверь.

  • О, мисс Арден, а ваш отец дома?

  • Нет, — сказала я. И это было чистейшей правдой, потому что, увидев, как к дому подъезжает полицейская машина, он бежал через заднюю дверь. Одетые в штат­ское полицейские показали мне ордер на обыск, на что я сказала:

— Можете искать.
Разумеется, они никого не нашли.

Что же касается иска, то Патрик-младший не явился в суд, и дело было закрыто. Может быть, таким образом он сдержал свое слово?

Размахивание пистолетом было тем более абсурдно, что отец мог с легкостью погасить свой долг. «ЭЛО» дос­таточно обеспечивали его, да еще к деньгам, которые приносила работа менеджером и промоутером, добави­лись средства от собственного лейбла «Джет Рекордз», к которому, естественно, и были приписаны «ЭЛО». Хэй-Хилл остался в прошлом, и мы перебрались в два здания

на Глостер-плэйс, что к северу от Оксфорд-стрит, где на работу были приняты пятьдесят человек.

Расширение принесло много плюсов. Мы зарабаты­вали массу денег, но они утекали, как вода: Дэвид поку­пал лошадей, я — картины и антиквариат, а мама просто складировала их.

— А не купить ли тебе новую машину, Шарон? — спра­шивал отец. — Или что-нибудь из драгоценностей?

По крайней мере, я носила их, а то, что он покупал маме, считая, что ювелирные украшения — лучший спо­соб продемонстрировать всем рост собственного благо­состояния, она складывала в шкатулки.

«ЭЛО» пока принадлежали только нам. Талантливых музыкантов не так уж много, и они часто переходят от одного менеджера к другому. «ЭЛО» же были проектом, взращенным исключительно Доном Арденом. В 1971 году «Мув» распались, но Рой Вуд остался у отца. Он удиви­тельно ищущий человек. Его мечтой всегда было создать нечто, объединяющее рок с классической музыкой. Вме­сте с барабанщиком оригинального состава «Мув» Бивом Биваном и композитором и вокалистом Джеффом Лин-ном он создал «Электрик Лайт Оркестра». Вместе с Джеф­фом они написали музыкальный материал, записали пла­стинку и сыграли пару концертов, но ожидаемого эффек­та не достигли. Возможно, все дело было в конфликте двух эго. В результате Рой ушел, несмотря на то что группа была его детищем. Рой оставил «ЭЛО» Джеффу и создал новый проект — «Виззард».

Мне всегда нравился Рой. Я знала его еще со времен «Мув» (мне тогда было лет четырнадцать). Помню, как он говорил мне: «Держи-ка полтинник, сходи и купи себе что-нибудь миленькое, в чем ты сможешь пойти на кон­церт». И я шла туда с приятелями из школы, а он знако­мил меня с людьми калибра Марка Болана из «Ти Рэкс». Однажды он купил мне бутылочку пива. Он очень при­ятный и добрый человек и всегда напоминал мне плю­шевого мишку. Его «Виззард» все еще на плаву. Не так давно он купил своей дочери Холли билет на концерт Оззи в Лондоне. Жаль только, что Рой так и не добился того успеха, которого достоин.

Мало кто думал, что стиль, смешивающий рок и клас­сику, протянет долго, но Рой был прав: «Битлз» уже от­крыли для всех эту дверь, начав использовать струнные и оркестр для записи дисков. Теперь же, когда их самих больше не было*, эта ниша оставалась свободной, и вско­ре арт-рок, как был назван стиль «ЭЛО», стал известен по обе стороны океана. В 1972 году они добились перво­го успеха в чартах популярности, после чего успешно га­стролировали вплоть до девяностых годов.

Еще одной исполнительницей, записывавшейся на «Джет Рекордз», была Линей де Пол. Ее песня для теле­сериала «Нет, честно», стала всемирным хитом. Отец был ее менеджером, а я, будучи единственной женщиной в офисе, работала персонально на нее. Она не только пела, но и играла на фортепьяно. И внешне была немножко вамп. Представьте себе светлые волосы, белую кожу, очень красивые глаза — не было человека, который бы не хотел переспать с ней. И я тоже подобралась к ней мак­симально близко, когда купила ее кровать.

Когда Линей захотела отдохнуть, ехать с ней в отпуск пришлось и мне, а поскольку была зима, мы поехали на Сейшелы. Я снова пила и снова опозорилась, на этот раз, правда, не в шкафу, а прямо в ее попавшийся под руку чемоданчик.

Я была глубоко несчастна. Хотя мы прожили с Адриа­ном вместе больше пяти лет, в глубине души я чувствова ла, что наша с ним жизнь — дорога в никуда. Он съехал от нас и купил себе дом в Саттоне, на южной окраине Лон­дона. Это был маленький домик в новом жилом массиве. Я помогала ему все обустроить. Мы вместе покупали за­навески, светильники, горшки, сковородки, обеденную посуду, полотенца и простыни. Но все это не было моим, и в глубине души я не ждала ничего хорошего. Он по-преж­нему работал на отца, и я видела его в офисе каждый день. Иногда очень страдала, ведь мне казалось, что я любила его. Приходилось притворяться, что я не догадываюсь, где он, когда я звонила ему, и телефон не отвечал. Мне была отведена роль хорошей девочки, всегда готовой пошутить и помочь скоротать время, а заодно рассказать парням, ка­кие дуры их собственные подружки.

Адриан сказал, что встретит меня в Хитроу, но не встретил. Я взяла такси и поехала к нему. Интуиция под­сказывала мне: что-то не так. Я вошла. Поднялась на вто­рой этаж. Он был в постели со своей парикмахершей. Увидев меня, она вскочила и набросила кимоно, мое кимоно. И тут я взбесилась и принялась выбрасывать вещи из окна. На улицу полетели лампы, вазы, потом ее одежда и туфли, я обзывала ее всеми бранными словами, которые только знала. Потом я принялась обзывать его и завершила тираду словами: «Ты кусок дерьма». А Адриан лишь просил: «Подумай о соседях, Шарон, прошу тебя».

Какого черта мне было думать о соседях?! Я же не жила с ними рядом. Я спустилась вниз и продолжила разгром. Я выкинула посуду из кухни в окно и принялась за гости­ную, а там на каждом шагу было стекло. Потом я взяла нож и вернулась в спальню.

— Снимай мое кимоно, сучка, — сказала я и сама со­рвала его, а затем принялась резать кимоно ножом. Все было очень мелодраматично и по-шекспировски. Я уст­роила феерическое представление. По сути, я разнесла весь дом. Но проблема осталась: Адриан продолжал работать на отца, и каждый день я встречалась с ним в офисе.

Честно говоря, он оказался в невероятно сложном по­ложении: работал на отца и встречался со мной. Как он мог сказать мне, что наши отношения закончены? Види­мо, он решил сделать так, чтобы я сама в этом убедилась.

 

 

* «Битлз» как группа перестали существовать в 1970 г.

Я была уничтожена совершенно и не находила себе места. Мы виделись каждый день. Он все время был пе­ред глазами, и я была к нему безжалостна. Я вела себя, как одержимая женщина, и не могла остановиться. Он променял меня на гребаную парикмахершу из салона «Видал Сассун» — красивую, талантливую, артистичную и очень худенькую.

Мое сердце было разбито, а тут еще Миссис Смедли пропала, пока меня не было в Лондоне. Я искала ее по всей округе, вешала объявления на фонарных столбах. Все было бесполезно. Уимблдон — огромный район, близко прилегающий к Лондону, здесь столько соблазнов. Мне оставалось только плакать и плакать. Было жаль себя, кошку, Адриана.

Наверное, поэтому, когда Линей де Пол объявила, что уезжает в Лос-Анджелес со своим бойфрендом Берни Топином, я сказала: «Я еду с тобой». Миссис Смедли боль­ше не было, и ничто не держало меня в Англии.

Для всех ситуация выглядела так: Шарон Арден едет в Калифорнию, чтобы представлять там интересы своего отца. За четыре года постоянных разъездов с «ЭЛО» брат устал жить вне дома. Теперь настала моя очередь. Дэвид искал в Америке новых исполнителей и устраивал им поездки в Англию. У нас даже был свой офис в Лос-Анд­желесе, так что мой переезд обещал быть совсем не слож­ным, а я таким образом могла начать самостоятельную жизнь. Отец всегда мечтал жить в Лос-Анджелесе, а благодаря «ЭЛО» это могло стать явью. Иметь свой дом в Голливуде...

Но пока я была в отчаянии и плакала каждую ночь. Утром какое-то время я могла не думать ни о чем, но по­том постепенно все возвращалось. На приемах я встре­чала Адриана с ней. Она была очаровательной, очень кра­сивой и грациозной. Она была приветлива со мной. А я с ней — нет. Я вела себя чудовищно. Да, мы прожили с ним пять лет, ну и что? Он был свободен, он расстался со мной. Не она увела его, он ушел сам.

Даже когда я перебралась в Америку, моя боль никуда не делась. Я плакала каждую ночь и часто звонила ему в отчаянии и плакала в телефон, и он приезжал. Два раза он приезжал ко мне в Лос-Анджелес, приезжал просто как друг.

Через два года, оказавшись по делам в Лондоне и проез­жая на машине по Кингз-роуд в Челси, я заметила на пеше­ходной зебре Питера Джонса и притормозила. И вдруг уви­дела там же на зебре парочку — они обнимались и цело­вались на ходу. Это были Адриан и его подружка Вивьен.

Они выглядели такими влюбленными и такими счас­тливыми, что я, сидя за рулем автомобиля, никак не мог­ла оторвать от них глаз, все смотрела, как они переходят дорогу. Потом объехала вокруг Слоун-сквер, вернулась к той зебре и медленно поехала за ними по Кингз-роуд. Они меня так и не заметили. Я подумала: «Зачем я это делаю? Зачем подглядываю за ними? Они так любят друг друга...» И вдруг боль отпустила меня. Ревность и обида ушли в одно мгновение, и я успокоилась. Вивьен стала моей под­ругой, а Адриан снова стал моим другом, как когда-то. Они были вместе долго-долго.

 

 

5. ЛОС-АНДЖЕЛЕС

Линей де Пол и я оказались в Лос-Анджелесе в апреле 1976 года, спустя восемь лет после того, как отец впер­вые привез туда всю семью и город околдовал меня. С тех пор я несколько раз там бывала, но первой поездки не забуду никогда. Хиппи сидели чуть ли не посреди улицы и раздавали всем цветы. Мы остановились в отеле «Хаятт Хаус» на Сансете, прозванном домом дебошей — там жили все приезжавшие в город группы, уж они-то в де­бошах знали толк. С балкона отеля открывался вид на Голливуд и побережье. Потом мы переехали в «Беверли Уилшир», где запущенный располагавшимся в холле фар­мацевтическим магазином огромный фонтан струился газированной водой, а на эскалаторе я однажды встрети­ла Саймона и Гарфанкела.

Показывал нам местные достопримечательности Мар-вин Митчелсон, человек, который познакомил отца с Джейном Мэнсфилдом — калифорнийской знаменито­стью в области юриспруденции. Он занимался бракораз­водными процессами и приобрел известность тем, что создал прецедент, добившись выплаты алиментов при расторжении незаконного брака, и теперь, по крайней мере в Калифорнии, вам совсем не обязательно регист­рировать брак: при разрыве вы все равно получите часть имущества вашего партнера. Они с женой показали нам все места, где собирались хиппи. Например, элитный клуб «Уиски А Гоу-Гоу» (мы там слушали Смоки Робин­сона), атакже «Рэйнбоу» и «Фэктори», где лифт опускался прямо на уровень улицы и где мы были вместе с Редом Баттонсом.

Когда за тобой присматривает сам Марвин Митчел-сон, все должно идти как по маслу. Так мы думали.

— Кто тут напукал? — спросил отец, когда мы ехали в
лифте в клубе «Фэктори».

Но это были не газы, а моя отрыжка. Тогда мы еще не знали, что отрыжка с таким запахом — первый симптом гонконгского гриппа, который свирепствовал по всему миру и докатился до Америки. И вот все семейство Арде-нов развлекается и знакомится с городом, а я лежу в за­темненной комнате с температурой под сорок. Мама об­тирает меня спиртом, больше ничем нельзя было помочь. Зато, когда мы вернулись в Англию, оказалось, что я сбро­сила немало лишних килограммов.

Теперь мне было двадцать два года, и мы с Линей при­землились в роскошном аэропорту Лос-Анджелеса. Им­миграционные службы поинтересовались родом ее заня­тий. Она сказала: «Певица и автор песен».

  • А ваша спутница?

  • Это мой телохранитель.

Как только мы вышли из здания аэропорта, я сжала крепко-крепко ее руку и прошипела:

— Не смей больше называть меня телохранителем.

Между нами не было никаких теплых чувств. Мы оста­новились в отеле «Беверли-Хиллз». Линей — чтобы подо­ждать, пока к ней присоединится ее бойфренд, я — пока не найду себе квартиру. Через несколько дней она выехала.

Именно в «Беверли-Хиллз» всегда останавливался отец, когда приезжал в Лос-Анджелес, поэтому все в го- станице расшаркивались передо мной, как только мог­ли. С тех пор этот розового цвета дворец стал для меня своего рода спасательным кругом, и я всегда старалась останавливаться в непосредственной близости от него.

Но не все относились ко мне хорошо. Был такой па­рень, Грег, владевший офисом на Сансете. Он представ­лял интересы отца в Лос-Анджелесе. Мое присутствие его не радовало, ведь я нарушала его гегемонию. Мне нужно было кое в чем разобраться, чтобы работать, но, конеч­но, он не желал мне помочь. Он обращался со мной как с двадцатидвухлетним ребенком и в целом был большой скотиной, отчего жизнь казалась мне ужасной.

Я нашла новое помещение для офиса в новом районе Сенчури-Сити на пятом этаже дома две тысячи сорок девять на Сенчури-Парк-Ист, в одной из треугольных ба­шен, где кроме нас работали доктора, дантисты, адвока­ты, бухгалтеры. В 1968 году по улицам разве что товарные поезда не ездили. Сейчас все было заковано в мрамор, кру­гом высились стеклянные небоскребы, которые выросли на земле, проданной компанией «Эм-джи-эм».

Я сняла дом у Сидни Шелдона, драматурга и сцена­риста Голливуда. Он написал сценарий получившего «Ос­кара» «Пасхального парада», в котором снялись Джуди Гарленд и Фред Астер. Шелдона много переводили на другие языки, каждая его книга становилась мировым бестселлером. Когда он работает над книгой, он приез­жает в страну, о которой пишет, и живет там какое-то вре­мя. В 1967 году это была Италия. В Лос-Анджелесе к его дому двести четырнадцать на Сент-Пьер-роуд в Бель-Эйр примыкал огромный участок, окруженный полями для гольфа и простиравшийся от Беверли-Хиллз до Веству-да. Дом достался мне с мебелью, посудой и даже с домра­ботницей-филиппинкой. Единственное, что мне нужно было купить, это полотенца и простыни. Рядом находился коттедж для гостей, где они могли жить, не соприкасаясь со мной, что было немаловажно, особенно в те дни, ког­да я была безумно занята.

Поскольку я была дочерью Дона Ардена, люди знако­мились со мной очень легко и охотно, поэтому за первый год я приобрела нескольких подруг, общение с которыми стало впоследствии важной частью моей жизни. Мне по­везло, что у меня была работа, потому что, когда ты при­езжаешь в чужую страну, и у тебя нет работы, завести зна­комства и ассимилироваться в обществе гораздо труднее. Я поняла, что всю жизнь была необычайно одинока. Столько лет прошло в безумной гонке, где твой дом — это твой бизнес, где все разговоры только о бизнесе. Правда, я научилась заменять ощущение собственного одиночества чувством удовлетворения от проделанной работы. Это меня спасало.

В моей жизни было не так много мужчин, но я сама всегда расплачивалась в ресторанах, сама покупала би­леты, и все в таком духе. Моим спасением всегда были геи. Я сдружилась с Майклом, который держал ресторан «Доум» на Сансете, и благодаря ему завела массу зна­комств. Кроме того, у меня было много знакомых геев в Лондоне, которые звонили мне, как только оказывались в Лос-Анджелесе. Одним из них был Джон Рид, работав­ший в то время с Элтоном Джоном. Я познакомила его с Фредди Меркьюри, а он, в свою очередь, представил меня Элтону, чья карьера набирала обороты. Элтон был всюду. Иногда казалось, что стоит включить радио — и ты обя­зательно услышишь знакомый голос.

Жизнь в Калифорнии оказалась намного лучше, чем я могла себе представить. Моя домработница Паулита помогала мне по утрам привести себя в порядок и кор­мила завтраком. Потом она приносила мне в офис обед. Она делала для меня все. Как и многие приезжие, она не жалела себя, чтобы заработать в Лос-Анджелесе поболь­ше денег и отправить их своей семье на Филиппины. Через шесть месяцев, сразу после Нового года, Пау-лита принесла мне утром завтрак и неожиданно сказала, что ей нужны десять тысяч долларов, чтобы привезти де­тей в Америку и дать им образование. Я слушала и кива­ла головой, но про себя думала: «Десять тысяч долларов?! Это колоссальные деньги, а лет тридцать назад такая сум­ма была целым состоянием».

  • Мне это не нравится, Дон, — сказала я, когда в сле­дующий раз разговаривала с отцом по телефону. А даль­ше выяснилось, что после приезда на Рождество он не­досчитался двух рубашек. Затем Дэвид сказал, что перед отъездом в Лондон не нашел кое-чего из своих ювелир­ных изделий. Положив трубку, я поняла, что в моем доме что-то происходит. Я и сама уже давно не могла найти одно кольцо и колье. Одно время я думала, что сама куда-то их засунула. То же произошло и с многочисленными полотенцами, которые я купила, вселяясь сюда. Когда однажды я готовила домик для гостей, их оказалось по­дозрительно мало. Я поняла, что ворует Паулита. Приле­тевший через несколько дней отец сказал:

  • Оставь это мне.

Он не хотел втягивать меня в разбирательство.

Потом я узнала, что он вызвал ее в офис в Сенчури-Сити и спросил: «Паулита, вы ведь воруете?» Она сделала вид, что не понимает, о чем речь. Тогда он привязал ее к стулу, наклонил его назад, снял с себя золотую цепочку «Картье», которую всегда носил на шее, обернул ею руку в несколько раз и стал бить служанку по лицу. «Только так я смог выбить из нее признание», — рассказывал он мне.

  • Да, я воровала.

  • А теперь, Паулита, мы поедем к тебе домой. Вместе с громилой, которого отец всегда брал с собой,

они отправились к ней домой. Отец сказал, что никогда еще не видел ничего подобного. На антресолях лежали горы всякого барахла, в полном беспорядке громоздились

коробки и чемоданы. Она крала вещи не только у меня, но и у Сидни Шелдона, и у Герта Силверстайна, дизай­нера по интерьерам, и у старого хозяина, где работала до него. Там же лежали вещи, украденные из магазинов, с необорванными ценниками. Увидев все это, отец вызвал полицию. Понятно, что он не сказал ни слова о том, как бил ее, а лишь предъявил им доказательства. Полиция связалась с Шелдонами и Гертом Сильверстайном. Шелдоны были все еще в Италии, что же касается Сильвер-стайна, то он приехал и был совершенно потрясен. Все это время Паулита находилась там. Вдруг неожиданно она схватила пресс-папье и попыталась ударить одного из по­лицейских. Ее арестовали. Мне пришлось съездить к ней в тюрьму на очную ставку, и она, думая, что ее никто не видит, тыча в меня пальцем, твердила: «Я убью тебя, я убью тебя, я убью тебя!» Ее осудили на пять лет.

 

 

 

МИДЕМ* проходит в Каннах ежегодно в январе, и все, кто занят в музыкальном бизнесе, приезжают туда про­дать и купить авторские права или исполнителей.

Пос­ледние же приезжают, чтобы выступить и показать товар лицом. Каждая компания устраивает прием. Это как ки­нофестиваль для кинематографистов.

В январе 1977 года я летела в Ниццу из Лос-Анджеле­са через Париж вместе с отцом и мамой. Там же находи­лись Патрик Миан-младший, Патрик Миан-старший и его итальянские мафиози (к этому времени благодаря Уилфу Пайну они уже вышли на международный уро­вень). Мианы арендовали яхту и собирались устроить на ней грандиозную вечеринку. Только и было что разгово­ров о наркотиках и проститутках, а Мианы как могли вы­пендривались, ведя разговоры то на плохом французском, то на таком же итальянском, желая показать всем, что они — центр вселенной.

Вечером мы отправились в казино «Карлтона», луч­шего отеля на Ла Круазетт. Кругом сверкали канделяб­ры, бесшумно сновали официанты во фраках. Во Фран­ции игорные заведения не менее популярны, чем в Лас-Вегасе, и все отправились именно туда. Я тоже. Меня пригласил на ужин некто Дон Кинг, владелец звукозапи­сывающей компании «К-тел», специализировавшейся на выпуске сборников. Он был очень мил со мной, и по су­ществу, это было свиданием. Мама с отцом тусовались где-то поблизости, но где точ­но, я не знала. Меня это не очень интересовало — я наслаж­далась флиртом. И вдруг раздались крики, и люди броси­лись прочь, будто начался пожар. Я, как и многие другие, кинулась посмотреть, что происходит, и увидела, как отец в шелковом вечернем костюме и сшитых на заказ ботинках катается по полу с Партиком Мианом-младшим, дубася его, что есть силы. Тут один из охранников Миана схватил стек­лянный столик, довольно тяжелый, с хромированными реб­рами и ножками, и занес его над головой отца.

Не успев даже подумать о том, что делаю, я кинулась на него. Он пошатнулся, потерял равновесие и рухнул вместе со столиком, а в следующее мгновение мы с ним сцепились. Он оказался наверху, и, пока я пыталась как-то сдерживать его, он продолжал меня бить. Я свернулась клубком, пыта­ясь защититься. У меня были братья, поэтому я знала, как защищаться. Я также знала, что у моего итальянского гро­милы за пазухой пистолет. Вокруг столпились люди, а адво­кат Джерри Рубинстайн пытался разнять нас. Многие из окружающих вязались в драку, и дрались уже не двое на двое, а четыре на четыре, потом шесть на шесть, восемь на во­семь и т.д. Когда появилась служба безопасности казино, нас растащили, и мы стояли друг против друга, готовые вновь кинуться в драку. Было тихо, все вокруг молчали. Отца сильно избили. Руки и ноги, слава богу, были целы, но под глазом наливался синью фонарь. Я постра­дала от мелких порезов, особенно рука, изрезанная ос­колками разбившегося столика.

Полиция допросила нас всех, но никто не сказал ни слова о причинах драки — ни отец, ни Мианы. Никаких обвинений никому не выдвинули, нам пришлось лишь оплатить причиненный ущерб. Мианы и отец заплатили поровну.

Мой романтический вечер закончился. Только что я наслаждалась свиданием, кавалер заказывал мне биф­штекс и жареную картошку, и все казалось замечатель­ным, а через секунду меня уже лупил громила-итальянец.

Я выглядела ужасно, но все могло быть гораздо хуже. Хорошо, что отцу не снесли голову и не раскроили че­реп, а причиной всему — его глупое поведение, которое я так ненавидела, от которого сбежала в Америку. И вот я снова втянута в это дерьмо.

Когда я впервые приехала в Лос-Анджелес, меня по­трясло, как все вокруг чисто. Солнце, голубое небо, лег­кий ветерок, и никакой грязи на улицах. Всюду маниа­кальная чистота, и люди под стать ей. Изумляла ухожен­ность каждого. Здесь все следят за собой точно так же, как за газонами. Даже те, кто ходит на работу каждый день. Простая подавальщица в баре будет обязательно с маникюром и в макияже.

В Лос-Анджелесе то, как ты выглядишь, является глав­ным. Первое, что говорят тебе при встрече: «Боже! Как хорошо ты выглядишь!», и не спрашивают: «Как ты?», спрашивают: «Как твоя семья?» Затем следует: «О! Как ты похудела!»

 

* От фр. MIDEM (Магспй international de la musique) — Все­мирная выставка музыкальной продукции.

Здесь я только и слышу, что похудела. По­чему? Видимо, им кажется, что мне, будучи полной, должно быть приятно слышать, что я потеряла в весе. До чего примитивно.

Иногда так хочется их всех послать, но ограничива­юсь словами: «Да нет же, я, наоборот, поправилась».

  • Нет, не может быть!

  • Я вам говорю!

  • Но ты выглядишь похудевшей.

На самом деле я точно знаю, что не похудела. Можно поправиться килограмм на двадцать с прошлой встречи, но все все равно будут твердить свое. Я сердилась: зачем делать из меня идиотку? Люди лишь пожимали плечами, видя мое недовольство, но я знала, что они обо мне думают.

Вне всякого сомнения, я была бы здесь никем, если бы не имя отца, который считался одним из самых зна­чимых людей в музыкальной индустрии. А я по наивно­сти никак не могла этого понять. Понадобилось года два, чтобы этот ореол известности слетел с меня.

— Можно взять это на время? Я верну.
И ничего никогда не возвращалось.

  • Можно воспользоваться твоей машиной? Моя в починке.

  • Можно одолжить у тебя пару штук? Я что-то на мели сейчас.

  • Ты не поможешь мне одеться? — спросил меня од­нажды парень, получив место в конторе. И он не имел в виду «посоветуй мне», он имел в виду «купи мне штаны и костюм». И все просто потому, что я могла это сделать. И самое странное — я делала это.

История с Паулитой заставила меня призадуматься, стоит ли снимать дом, и, как только срок аренды истек, отец сказал: «Хватит снимать, покупай». Это решало про­блему с обслугой, которую не сам нанимаешь. Я даже посмотрела пару домов, но всякий раз что-то было не так, а мне больше всего хотелось красивого вида из окна.

И тут мне позвонила агент по недвижимости Тельма Орлофф. Она была богата и известна тем, что какое-то время встречалась с Кэрри Грантом. Она не упомянула об этом, но, когда мы проезжали мимо его резиденции, она кивнула в ее сторону и сказала: «А это дом Кэрри Гранта».

Бенедикт-кэньон идет вверх от Сансета, мимо моего любимого отеля «Беверли-Хиллз». Улица как раз начи­нала круто подниматься вверх, когда мы свернули напра­во. Мы поднимались все выше и выше, притормаживая в тех местах, где на дороге были следы сошедших с гор гря­зевых потоков. Потом мы свернули влево на улицу по­меньше и вскоре остановились у больших деревянных ворот. Въехав в ворота, Тельма припарковалась напротив нескольких стоявших в ряд гаражей. За ними я заметила обнесенный сетчатым забором теннисный корт. Затем через еще одни ворота мы прошли в меньший дворик. Стены дома обрамляли его с трех сторон. С четвертой открывался вид на каньон Бенедикта. Я подошла ближе к обрыву. В это время года он утопал в зелени и цветах.

  • Какой вид, — сказала я.

  • Это не все, — ответила Тельма, вставляя ключ в па­радную дверь. — Как сказал когда-то Эл Джолсон, «вы еще ничего не видели».

Дом был построен в традиционном испанском стиле и в то же время выглядел, как в фильмах тридцатых го­дов. Один этаж, стены обмазаны светлой глиной, терра­котовая мозаика, черепичная крыша. Я вошла следом за Тельмой. Снаружи дом выглядел причудливым, но и внут­ри, как только ты открывал дверь, перед тобой развора­чивалась огромная анфилада пространств, стены которых уходили вверх, к стропилам — «церковная крыша», как это называют в Калифорнии. Слева от входной двери вся масса потолка скользила вниз, разделяясь арочными пе­рекрытиями, а справа открывался вид на каньон. Мы прошли в большую комнату с высоким потолком, уто­павшую в солнечном свете, льющимся через стеклянную стену со стеклянной дверью, за которой лучилась солнечным светом терраса. Я ступила на нее и обмерла. Передо мной лежал Лос-Анджелес, словно волшебное видение, а между мной и ним не было ничего, кроме сада, какту­сов и еще каких-то растений пустыни. Абсолютно мек­сиканский пейзаж окружал меня.

 

— Нравится? — спросила Тельма.

Я не могла говорить, пораженная этим зрелищем. Вид, открывающийся из окон дома, сам дом и все, что его ок­ружало, было потрясающе. Я влюбилась мгновенно, как сумасшедшая. Тельма повела меня вниз через лужайки к плавательному бассейну. Она хотела показать беседку, потом что-то еще и еще, а мне не терпелось сказать: «Да! Да! Нравится! Покупаю! Что и где подписать?»

Мы вернулись в дом, поднялись по узенькой лестни­це в комнату на вершине башни, которую я потом пре­вратила в библиотеку и гардеробную отца. С противопо­ложной стороны, ближе к каньону, я устроила комнату для Дэвида. Дом для гостей, расположенный в другой сто­роне внутреннего дворика, был весь обвит вьюнком с фиолетовыми цветками. Я сразу поняла: он станет моим. Комнаты в нем были небольшие, никакого особенного вида из окон не открывалось, только на каньон, но там я могла быть свободной. У меня была своя кухня, своя спальня, собственная гостиная. А отцу с Дэвидом будет приятно смотреть на Лос-Анджелес в те немногие дни, что они проведут у меня в гостях. В их же отсутствие весь дом — в моем распоряжении. Маме не нравился Лос-Ан­джелес, поэтому отец приезжал сюда только по делам — на неделю каждый месяц.

  • Я нашла дом, — сказала я отцу по телефону. В Лос-Анджелесе в это время было три часа ночи, но ждать утра я не могла.

  • И сколько он стоит?

  • Миллион семьсот тысяч.

  • Так дорого?

  • Если бы ты видел его, Дон...

  • А сколько в нем спален?

  • Ну... Три в основном доме, но...

— Три?! Значит, каждая стоит по полмиллиона! Бред!

Я купила его на следующий день. И мне не понадоби­лась подпись отца. Он вообще никогда не подписывал никакие бумаги. Он помог мне с оплатой, но оформили дом на мое имя, как, впрочем, почти все — компании, кредиты, закладные. Мне было всего двадцать три, а я уже два года подписывала за отца все документы, так что для меня это было делом привычным.

А Тельма Орлофф даже глазом не моргнула.

Дом построил Говард Хьюз и оставил его Джин Пи­тере после развода. И конечно, он только выглядел, так будто его построили в тридцатых. На самом деле много позднее. Ничто в Голливуде не длится долго. Дома здесь сносят сразу после смерти хозяина — никто не хочет жить в доме, возведенном кем-то другим, — только в своем соб­ственном.

Джин Питере была старлеткой, которой Говард Хьюз помог подняться по карьерной лестнице в 1946 году, ког­да работал в кинокомпании «20-й век Фокс». После это­го она лет десять работала с Хамфри Богартом, Спенсе­ром Трэйси, Бертом Ланкастером и Марлоном Брандо. Потом, в 1957 году, они тайно поженились, но отноше­ния у них длились все эти десять лет. В 1971 году они раз­велись, и дом достался ей. Участок земли составлял при­мерно три акра, и на нем были построены еще три дома. Один должен был пойти на снос, а два других можно было лишь подновить.

Я начала заполнять дом красивыми вещами. Я тща­тельно выбирала каждый стул, каждую лампу, каждую картину, каждую статуэтку, даже простыни и полотенца. Всю душу и сердце я вложила в этот дом. Я хотела, чтобы все было просто и выдержано в одном стиле. Я не краси­ла стены, оставив штукатурку. Балки и двери я тоже оста­вила в первоначальном виде, хотя от времени они изряд­но потемнели. Бортик бассейна я выложила темно-синей мозаикой. Первоначально он был сделан из покрашен­ного бетона, но мне хотелось чувствовать под ногами бо­лее гладкую поверхность. Дно я украсила звездами.

Одной из первых вещей, купленных мной для дома, была большая старомодная подзорная труба, которую я поставила в гостиной. И каждый вечер, возвращаясь до­мой, я первым делом припадала к ее окуляру, всматрива­ясь в храм мормонов на бульваре Санта-Моника. Его вен­чал золотой ангел с рожком, на котором играли лучи за­ходящего солнца. Это стало своеобразным ритуалом, способом привыкнуть к новому дому. Вечером, когда го­род зажигался миллионами огней, от него нельзя было оторвать глаз. На верхней террасе я оборудовала нечто вроде наблюдательной площадки, откуда смотрела на переливающийся огнями город, лежавший подо мной. Чтобы окончательно закрепить за собой это место я при­везла сюда датского дога по кличке Джет (в честь нашей звукозаписывающей компании). В Америке уши таким собакам, как правило, купируют, чтобы они стояли, мне же это казалось жестокостью, поэтому у Джета они сви­сали вниз.

Перед тем как въехать, я построила чуть ли не точную копию своего домика, но в другой стороне внутреннего двора, прямо напротив дома для прислуги. Другого мес­та для размещения гостей не было. У ворот я выстроила домик для охраны, а также отремонтировала беседку у бассейна и оборудовала там пару раздевалок и душевых.

Я надеялась найти что-то, оставшееся от Говарда Хью-за и Джин Питере, в частности что-нибудь, украшенное их вензелями, но все, что я обнаружила, — это старый проектор и комнату для просмотра кино, которую я превратила в библиотеку, наполнив множеством книг и по­весив черно-белые фотографии на стены.

Моя жизнь всегда состояла из крайностей. Взять хоть прислугу — они у меня всегда или монстры, или ангелы. Опыт с Паулитой так повлиял на меня, что я долго не ре­шалась завести служанку, но однажды в моей жизни по­явилась Рэчел.

Рэчел родилась в Техасе, и уже с тринадцати лет рабо­тала. Она рассказывала мне, как предыдущий хозяин из Далласа посылал ее за посылками от «Неймана Марку­са», и ей приходилось заходить на почтамт с черного хода, так как темнокожих туда не пускали. Потом она перебра­лась в Калифорнию, где дискриминация тоже существо­вала, но по сравнению с Югом это было ничто. Все зара­ботанные деньги она либо отсылала домой, либо переда­вала в церковь.

У Рэчел не было детей, она никогда не была замужем. Мне было двадцать три, а ей пятьдесят с чем-то, и я стала для нее долгожданной дочерью. Она настояла на том, что будет называть меня «мисс Шарон». Рэчел была очень преданной, она готовила мне и заботилась обо мне, а я ее просто обожала. Однажды, когда она приболела, я реши­ла навестить ее в Санта-Монике, так она не могла пове­рить своим глазам, что видит меня у себя в доме.

Одним из проявлений ее любви ко мне было постоян­ное желание меня накормить. Вообще-то я встретила ее на вечеринке у Сидни Шелдона, где она подносила еду гостям. А я там ела, ела и ела без удержу.

 

6. В ПУТИ

Вскоре после моего приезда в Америку, в 1976 году, отец сделал мне гринкард, заплатив какому-то сенатору кучу денег. Сам отец не был с ним знаком, но он знал кого-то, кто был с ним знаком. Арти Могул возглавлял тогда «Юнайтед артисте рекордз» и знал многих высокопостав­ленных лиц страны. Рабочей визы для меня отцу было мало. Он хотел, чтобы для пользы дела я стала граждан­кой Америки, имела собственный номер социального страхования и могла подписывать налоговые документы и вообще всякие необходимые ему бумаги. Я прилетала в Нью-Йорк, меня привозили в какое-то помещение, где уже ждали консультанты по налоговым вопросам из Ва­шингтона и отец, который сообщал, что через неделю мне нужно отправляться в Сингапур или Швейцарию, где надлежит зарегистрировать новую компанию, так как там не придется платить американские налоги. Так продол­жалось из года в год: «Подпиши здесь, подпиши тут...»

А я не думала: «Стоп, подождите, почему он не под­писывает все это сам? Почему он не может поставить соб­ственную подпись?» Нет. Я думала: «Какую важную роль я играю в нашей компании. Какая честь для меня, что отец так доверяет мне, что я так нужна ему! Как же он любит меня». Эти адвокаты — шелковые костюмы, огромный счет в банке, Гарвард за плечами, роскошный дом, дети в част­ных школах — все они знали, что у меня нет личного ад­воката, что я никто. Я всего лишь недоучившийся ребе­нок, в пятнадцать'лет бросивший школу, не получивший даже аттестата. Но они, черт бы их побрал, все равно подсовывают мне бумаги на подпись. И никого не вол­нует, что я ни хрена в них не смыслю. Деньги отцу дава­лись нелегко, и он, конечно, не хотел платить налоги полностью.

Но даже когда дела шли хорошо, отец не мог удержать­ся от жульничества. Он подсел на него, как он подсел на нью-йоркских мафиози, с которыми ошивался в деше­вых итальянских ресторанчиках. Пойдя туда с ним однаж­ды, я словно очутилась на съемочной площадке дешево­го фильма категории «Б». Они были отвратительны: за­ношенные серые костюмы, гнилые зубы, у каждого пушка за поясом и от каждого несло чесноком. Ничего общего с Аль Пачино или Робертом де Ниро. Никого подобного среди них не бывает. Это чистой воды фантазия.

Вот вам пример жадности Дона Ардена. В начале се­мидесятых, когда «ЭЛО» только начинали и были в ходу, три американские компании боролись за право издавать их альбомы — «Юнайтед артисте», «Уорнер бразерс» и И-эм-ай. Но разве отец мог ограничиться одной? Нет, ко­нечно. Он отправил записи группы во все три компании, получив гонорар от каждой из них. Мошенничество? Нет, это была «хорошо сыгранная партия», или «бизнес». В кон­це концов, все завершилось неким компромиссом: в Аме­рике «ЭЛО» представляли «Юнайтед артисте», в Англии — И-эм-ай, во всем остальном мире — «Уорнер бразерс».

Арти Могул, глава «Юнайтед артисте», был втянут в долгую денежную аферу с отцом, а я играла в ней роль мальчика-посыльного. Суть ее состояла в следующем.

Отец сообщал Арти Могулу, что готов выслать ему запи­си новой многообещающей группы, которую «только что раскопал» (назовем ее, скажем, «Двухголовая задница»), и американцы охотно соглашались выплатить аванс. Я до­ставляла пленки и подписывала контракты. «Теперь, — говорила я, — вы владеете правами на все записи "Двух­головой задницы"». В ответ мне на руки выдавался чек на сумму сто или двести тысяч долларов. Я обналичивала его в банке и выплачивала каждому из четырех участни­ков сделки его долю. Делила сумму на четыре равные ча­сти, одну отдавала Арти Могулу, остальные — еще двум участникам шайки. Ну и, конечно, отцу. Никакой груп­пы не было. Она просто не существовала. Что же было на пленке? Ничего, абсолютно ничего. Тем не менее, каж­дый месяц бог знает откуда возникал новый исполнитель с труднопроизносимым именем, и дочь Дона Ардена по­ставляла на американский рынок новые несуществующие записи. Миллионов нам никто не платил — чтобы не при­влекать особенно ничьего внимания, но пару сотен ты­сяч долларов за очередного артиста получалось. Не слиш­ком жирный, но регулярный заработок. Интересно, что я ни разу не задумалась над происходящим. Все только смеялись, и я смеялась вместе со всеми. Тогда мне каза­лось, что корпорация слишком велика, что никто ничего не знает, что деньги эти ничьи, и кому какое дело? Вреда это не принесет никому.

А что от всего этого получала я сама? Огромное удо­влетворение оттого, что помогаю отцу? Я могла отпра­виться к «Тиффани» или «Ван Клифу» и, пользуясь кре­диткой «Дайнерс», купить себе драгоценностей. Я, прав­да, не владела карточкой, она принадлежала фирме, которая платила мне от двухсот до пятисот долларов в неделю. В то время такие деньги значили гораздо боль­ше, чем сегодня, но все равно по ставкам шоу-бизнеса яполучала немного. Некоторые в фирме получали много больше меня. Я никогда не числилась как начальник, потому что у отца никто не мог оказаться в позиции на­чальника. Все мы были рабочими пчелками, а пчелиной маткой был отец. А кредитка «Дайнерс», как и все ос­тальные, появившиеся позже, должна была быть офор­млена на мое имя, так как отцу нужно было оставаться в тени. Он просто имел вторую карточку «моего» сче­та. Я даже не видела счетов, они посылались прямо в компанию, которая их оплачивала.

Если я не была занята подписыванием отцовских сче­тов, я занималась нашими лос-анджелесскими исполни­телями. В частности, я пыталась раскрутить Бритт Эк-ланд, которая начинала свою сольную певческую карь­еру, но она тогда только что рассталась с Родом Стюартом, и дела у нее шли не очень. Впервые в жизни я видела че­ловека с разбитым сердцем. На моих глазах красивая жен­щина превращалась в старую развалину. Она пристрас­тилась к наркотикам и стала терять волосы. Не хочу об­винять Рода, поскольку понятия не имею, в чем там было дело, но сердце ее он разбил, это точно.

Кроме нее был еще Гленн Хьюз, в прошлом басист и вокалист «Дип Перпл». Я пыталась объединить его с Гэри Муром. Красивый и талантливый на пике карьеры Хьюз пошел по стопам Джима Моррисона — набрал много лишнего веса, отчего приобрел нездоровый вид. Но са­мое ужасное что он сделал — отрезал свои великолепные длинные волосы. В общем, заниматься им было похоже на сизифов труд. В то время единственный путь наверх лежал через длинные ноги и обтягивающие штаны, и вся­кий, кто пытался пробиться, должен был выдержать со­стязание с Робертом Плантом и Миком Джаггером.

Хьюз умудрялся подсаживаться на все, что можно было брать в рот. Он, например, приходил к нам домой и, не переставая, жевал шоколад, запивая его чем-то спирт­ным. При этом он жаловался на свой вес и твердил: «Черт! Я никак не могу закончить свой альбом». Однажды его постоянное нытье так надоело мне, что я треснула его по физиономии и отобрала у него пиво, которое он пил без­остановочно. Он производил впечатление невменяемого человека. Многие музыканты пили или употребляли нар­котики, но я никогда еще не работала ни с кем из них. Ему нужно было что-то делать с собой, иначе я просто теряла время зря. Сейчас, тридцать лет спустя, Гленн Хьюз здоров и подтянут, и выглядит просто великолепно. У него отлично идут дела. Он один из активистов общества ано­нимных алкоголиков.

Я понятия не имею, как отец подружился с Тони Кертисом. Возможно, с помощью Марвина Митчелсона. Тони был поклонником «ЭЛО», причем таким, что Дон позволил ему несколько раз представлять группу на кон­цертах. В 1977 году один из друзей отца решил жениться, но не захотел помпезного торжества, и тогда Тони Кер-тис предложил для свадьбы свой дом. Так и сделали, и в празднике участвовали лишь жених, невеста, сам Тони Кертис, мои родители и я.

Тони жил в Бель-Эйр, из его окон открывался замеча­тельный вид на холмы. Был вечер, солнце садилось. Вот-вот должен был запеть раввин. И он запел, и тут же в тон ему подпела целая группа — три пса Тони Кертиса, кото­рых не допустили на церемонию, но, уткнувшись носа­ми в окно, они все-таки участвовали в ней. Едва нача­лось пение, как собаки задрали головы и стали в унисон подвывать. Они выли отчаянно, но Никто не обращал на них внимания. Никто, кроме меня.

Сперва я стала хихикать, но тут же получила грозный взгляд от отца, а дальше произошло то, что всегда проис­ходит со мной в таких случаях. Я обмочилась. Я всячески

пыталась удержаться, сжимала ноги, напрягая, как могла, мышцы, но ничего не помогало. Вскоре черные замше­вые сапоги, которые были на мне, стали напоминать по цвету кожаные, а ковер цвета слоновой кости заметно из­менил цвет, и на нем образовалась лужа. Я, как могла, пы­талась подошвами сапог перераспределить влагу по ковру. Слава богу, заметили мой позор только отец с мамой. Пос­ле окончания церемонии Тони сказал, что никогда в своей жизни не привязывался к домам и вещам. «Это слишком опасно, — объяснил он, — ты можешь на всю жизнь ос­таться с разбитым сердцем». Интересно, что бы он сказал, если б увидел, во что я превратила его ковер.

Я все еще продолжала общаться с Тони Айомми. При­летая в Лос-Анджелес, он непременно звонил мне. Я была ему вроде маленькой сестренки, которая к тому же все знала в городе. Он мог, например, спросить меня, где ему купить приличный костюм или попросить меня с кем-нибудь его познакомить. Он любил бывать в людных ме­стах и заводить знакомства. Я водила его в такие места. Если отец был в отъезде, он мог прийти и к нам домой. Это держалось в секрете. Если бы отец узнал о визите Тони, он бы взбесился. Тони был для него напоминани­ем предательства Мианов.

Однажды он пригласил меня на выступление «Саббат». Они играли на Лонг-Бич, недалеко от побережья. Было это примерно в ноябре 1976 года, и я только-только обо­сновалась в Лос-Анджелесе. Я не раз бывала до этого на их концертах и даже сталкивалась нос к носу с Оззи, но никогда не говорила с ним.

А тут я пришла в их гримерку за сценой, и, когда все начали пить кофе, мы оказались с Оззи рядом. Наверное, полчаса мы болтали, и он все смешил и смешил меня. Помню, я подумала про себя: какой смешной и милый. Я не понимала, почему его товарищи по группе всегдапосмеивались над ним: «Нет, так может только Оззи». Он был для них козлом отпущения, эдаким болванчиком. Если что-то шло не так, виноват был, конечно, Оззи. Мне казалось это очень странным, ведь публика обожала его. Когда речь заходила о «Саббат», всем представлялся в первую очередь именно он. Музыканты же в группе ина­че как с насмешкой о нем не говорили.

Позднее, через месяц или два, прямо накануне МИ-ДЕМа, Тони снова позвонил и сказал, что мы могли бы пересечься, если я буду в Европе. У них намечался кон­церт в Амстердаме. «Только не говори никому», — попро­сил он.

Тони всегда вел замкнутый образ жизни, и не любил, чтобы кто-то был в курсе его дел. Я прилетела в Голлан­дию и сразу отправилась к нему в отель. Мы пообедали, и он отправился на концерт. Он попросил меня не ходить на их выступление, чтобы никто из группы меня не ви­дел, и собирался вновь повидаться со мной после кон­церта. Я согласилась. Я сидела в номере, смотрела что-то по телевидению и ждала его звонка. Но он не звонил и не звонил. Я сидела и ждала, как дура. Не важно, что у нас не было никаких интимных отношений. Я чувствовала, что просто теряю время. Часа в два ночи я сорвалась: «К чер­ту! Что я здесь делаю?» Я собралась и заказала билет на первый же утренний рейс в семь часов. В полнейшей ти­шине и темноте я покидала отель, когда вновь столкну­лась с Оззи, который, спасаясь от бессонницы, как все­гда, бродил в одиночестве по гостинице.

  • Шарон?

  • Привет, Оззи!

  • Что ты здесь делаешь?

  • И не спрашивай, — ответила я.

И все вдруг перестало казаться мне таким уж драма­тичным. И вот мы уже смеемся в пустом вестибюле отеля, как будто, все так и должно быть, хотя на часах четыре часа ночи. Минут через пять я, правда, спохватилась:

  • Ой, мне надо бежать. У меня рейс...

  • Понятно-понятно...

  • Еще увидимся, Оззи!

  • Конечно!

Потом, в такси, по дороге в аэропорт, под скрип двор­ников по лобовому стеклу я думала: «Какой он все-таки милый. И такой смешной».

Оззи потом говорил, что эти пять минут в Амстердаме значили для него очень много. Он вдруг понял, что я нрав­люсь ему. Он говорит, я напомнила ему ангелочка. Но я знала, что он женат и у него есть дети. Тем не менее, я навострила уши, как это делают собаки, уловив звук вы­сокой частоты, который никто, кроме них, не слышит.

В следующий раз, когда отец прилетел в Лос-Андже­лес, его неприязненное отношение к МИДЕМу смени­лось радостью. Он чуть ли не потирал руки от удоволь­ствия. «Юнайтед артисте рекордз», принадлежавшая в то время компании «Трансамерика» вот-вот должна была перейти к нему. Он говорил, что это его совместный про­ект с Арти Могулом. Отец должен был стать президен­том, а Арти — председателем правления. Ну и какие-то должности должны были перепасть мне и Дэвиду.

— Это будет фантастика, Шарон, вот увидишь, — говорил отец.

Но однажды утром зазвонил телефон, и я сняла трубку.

— Шарон? Это Арти. А Дон дома?

Я была в своем бунгало, поэтому переключила звонок на отца. Зная, что речь идет об этой самой сделке, кото­рая вот-вот должна состояться, я накинула халат и по­шла послушать, в чем там дело.

Еще не успев открыть дверь, я поняла: что-то случи­лось. Отец орал в трубку, ругаясь, как башмачник. Ах вы такие-сякие, трам-тарарам, на что вы годитесь, трам-та-рарам! Арти Могул позвонил с сообщением, что сделка сорвалась, хотя сам он остался в деле. Вылетел из проек­та только отец.

Вены на его шее вздулись, как веревки. Они пульси­ровали, и казалось, вот-вот лопнут. Даже я вышла из себя. Я не слышала всего разговора, но и сказанного при мне было достаточно. Арти Могул с самого начала не соби­рался включать в сделку отца. В то время «ЭЛО» были едва ли не самой доходной группой, писавшейся на «Юнайтед артисте», поэтому студия не собиралась рас­ставаться с ней до истечения контрактного срока, а если бы отец догадался, что замышляет Арти, он бы увел груп­пу на другой лэйбл.

Отец пошел к адвокатам и снабдил их всеми возмож­ными бумагами, чтобы увести группу от Арти, который в течение нескольких недель пытался связаться с отцом по телефону, но Дон уже уехал в Лондон, поэтому иметь дело ему пришлось со мной.

  • Шарон, послушайте, — говорил он, — давайте до­говоримся. Всегда можно договориться.

  • Нет, Арти, послушайте вы меня. Вы просто дерьмо, и, если мы когда-нибудь встретимся, я сверну вам шею, потому что вы наглый и подлый лжец.

Но он был только одним из многих. Музыкальный бизнес полон хитрых и лживых мошенников. Честные люди встречаются там крайне редко. В любой компании, с которой я имела дело, мне попадались лгуны, трепачи и разводилы.

В конечном счете отцу удалось увести «ЭЛО» на дру­гой лэйбл — Си-би-эс, компанию, которую возглавлял Уолтер Йетникофф (впоследствии она была переимено­вана в «Сони»), но было поздно: альбомную базу просто расхитили. Как? Все очень просто. Арти Могул передал все мас-тер-тэйпы «ЭЛО» вместе с обложками человеку по имени Моррис Леви, самому тогда крупному бутлегеру Северной Америки, имевшему поддержку мафии Нью-Джерси.

В результате рынок был наводнен изданиями «ЭЛО». Когда все стало очевидным, Арти Могул только воздевал руки к небу и говорил: «Это не я. Мы не печатаем ниче­го». Понятно, что печатали не они. Печатал Моррис Леви, выпуская диски миллионными тиражами, которые рас­ходились по всему миру и приносили баснословные до­ходы ему самому и Арти Могулу с его командой. Посколь­ку это были бутлеги, доходов группе они не приносили. Никто из «ЭЛО» не получил ни цента.

Распрощавшись с «Юнайтед артисте», отец отправил «ЭЛО» в студию записывать новый альбом, а затем и в концертное турне. Джефф написал много хороших песен, и они становились хитами одна за другой, но даже это с трудом компенсировало потери, связанные с изданием Моррисом Леви двойного альбома Out of the Blue, потря­сающей работы, которая теперь приносила доходы не авторам, а Арти Могулу и самому Моррису Леви.

В 1977 году настал мой черед сопровождать «ЭЛО» в турне. Я уже бывала на гастролях вместе с отцом и Дэви­дом, но теперь впервые ехала одна. Начинающий роуди и видавшие виды музыканты «ЭЛО» — хорошая компа­ния. Дел у меня было немного — заказывать авиабилеты, следить, чтобы никто не опоздал на самолет, платить по счетам в гостиницах и решать любые мелкие проблемы. Поскольку музыканты «ЭЛО» были людьми опытными, проблем не возникало, если их не создавала я сама. Сбор с каждого концерта шел напрямую агенту, который орга­низовывал турне, поэтому к финансовой стороне дела я отношения не имела. Скоро мне все осточертело: каждое утро перелет, перекус на ходу, потом саундчек*, концерт и очередной номер в отеле. За пятьдесят дней мы побы­вали чуть ли не в сорока городах.

Дэвид был роуди «ЭЛО» на протяжении четырех пре­дыдущих гастролей группы по Америке, и у них с Джеф­фом сложились отличные отношения, поэтому Джефф даже не пытался скрывать, что мое присутствие раздра­жает его. Я чувствовала, что принадлежу к совершенно иному поколению. Мне было двадцать три, а им всем за тридцать, и все они были женаты. Опытные профессио­налы, занимавшиеся своим делом долгие годы, в сущнос­ти, милые и приятные люди. Мне было бы проще, будь в группе хоть один парень помоложе, но такого не имелось даже среди техников и бригады обслуживания. В резуль­тате я временами вела себя неадекватно и от тоски напи­валась чуть не каждую ночь. Рэчел была с нами. Мы ис­пользовали ее как костюмера, но она успевала стирать и гладить мою одежду, следить и ухаживать за мной, но, главное, создавать хорошее настроение.

— Мисс Шарон, уже пора спать. Идите в постель!

Помню, однажды в отеле «Пичтри-Плаза» в Атланте Энди Гибб из состава «Би Джиз» (который сделал совсем неплохую сольную карьеру, хоть и умер необычайно рано) пригласил меня вместе с Джеффом и Бивом Биваном к себе в номер, где я упала на его коллекцию дисков.

 

* От англ. soundcheck — проверка звука, настройка аппаратуры.

Той же ночью или какой-то другой (как можно это за­помнить, учитывая состояние, в котором я пребывала постоянно), но точно в том же отеле, я так напилась, что залезла в фонтан и не могла оттуда вылезти, пока Джефф не вытащил меня из воды.

В Вашингтоне нас пригласили в Белый дом, и сделал это не кто-нибудь, а сам президент Соединенных Штатов(тогда им был Джимми Картер). Но накануне я собрала всех у себя (я часто это делала, чтобы самой не платить за напитки), мы гуляли, и я уже почти потеряла контроль над собой, как вдруг обратила внимание, что в углу номера немного отстали обои. В то время такие обои с ворсистым рисунком были безумно модными. Сама не знаю зачем,! но я начала тянуть отклеившийся кусочек, и пошло-поехало... Обои отставали как старый высохший пластырь. Вскоре отклеился весь рулон до самого потолка.

— Не разнести ли нам весь номер? — предложила я ребятам. И вскоре вслед за обоями в окно полетели теле­визор, духовка и все, что было в номере. По сути, мы ра­зорили его. На следующий день заявилась полиция, и все дружно сказали: «Это не мы, это она все сделала».

Что же касается Белого дома, то визит состоялся. На встречу пошли все, кроме меня: я же разбиралась с поли­цией и возмещала нанесенный гостинице ущерб.

В семидесятые годы ворсистые обои были вообще главным объектом применения моей деструктивной силы. Как минимум, еще раз они подвергались атаке с моей стороны. Произошло это на конвенции Си-би-эс под председательством Уолтера Йетникоффа. У них та­кие мероприятия широко практикуются. Слетаются люди со всего света и решают там свои чертовы проблемы. Дело было в отеле «Сенчури-Плаза» в Сенчури-Сити. Уолтер Йетникофф был одним из самых несимпатичных людей, с которыми мне довелось встретиться на протяжении моей жизни в шоу-бизнесе. Я была совсем девчонкой, а он всегда был необычайно груб со мной. Мне кажется, слова «ублюдок» и «шовинист» специально придуманы для того, чтобы охарактеризовать этого человека, пола­гавшего, что я гожусь только для постели или мытья по­лов. И однажды мы с подругой, которая тоже натерпелась от него, решили расквитаться с ним. В те годы на первом этаже «Сенчури-Плаза» был магазинчик, где про­давалась не самого высокого качества одежда. Мы отпра­вились туда, накупили гору всякого барахла и записали все на его счет. Мы не собирались это носить. Это был просто плевок в него. Более того, мы целую неделю пи­тались в ресторане за его счет, благо никто ничего не про­верял.

В последний день конвенции мы отправились к нему в пентхаус, где он, сидя на полу, курил травку вместе с Биллом Грэмом, промоутером из Сан-Франциско. Оба они были много старше меня, и вот они сидят рядом с молодой девчонкой. У них и креветки, и устрицы, и шам­панское, а они то и дело бегают в ванную. Йетникофф тогда сидел на кокаине.

Пока они в очередной раз находились в ванной, я со­брала все морепродукты, лежавшие на больших тарелках в виде раковин, и выкинула их с балкона. А они даже не заметили. Все в те годы постоянно были обдолбаны. По­том по-пьяни и от нечего делать я принялась громить ком­нату. Начала с ворсистых обоев, желая выказать ему мое полное презрение. Он не был музыкантом, не играл и не писал музыку. Он никогда не пел и не мог отличить одну ноту от другой.

Любой, кто работал тогда в музыкальной индустрии, что-то смыслил в музыке. Любой, только не он. И этот никчемный адвокатишка владел крупнейшей звукозапи­сывающей компанией в мире. Именно с него все и нача­лось. Потом всю музыкальную индустрию захватили ад­вокаты. В его кабинете было полно фотографий: он под руку с Барбарой Стрейзанд, он под руку с Брюсом Спрингстином или Майклом Джексоном. Зато, когда однажды его попросили на одном из благотворительных вечеров сфотографироваться с Оззи, он отказался. Если бы я могла вырвать у него сердце, я бы сделала это. Но, с другой стороны, его вызывающее поведение всегда под­стегивало меня: я стану сильнее тебя и, когда тебя уволят и ты будешь дома сидеть перед телевизором, все еще буду заниматься этим бизнесом. Я даже дала себе нечто вроде клятвы — дожить до того момента, когда ему укажут на дверь. И ведь я увидела крах этого мерзавца.

Благодаря Тони Айомми я знала о положении дел в «Блэк Саббат», а оно к 1978 году было неважным. Их пути с Мианами, похоже, стали расходиться. Потребовалось восемь лет, чтобы «Саббат» поняли: их бессовестнейшим образом обирают.

На момент, когда «Саббат» играли в клубе «Марки» в феврале 1970 года, фундамент их будущего успеха уже был заложен. Они имели опыт гастролей, у них было множество поклонников, которые ценили и понимали их. Мианы просто оказались в нужном месте в нужное время. А «Саббат» добились бы успеха при любом ме­неджере.

Все вокруг них только и думали о собственной выго­де. Одна акула пыталась сожрать другую акулу, борьба шла не на жизнь, а на смерть. «Саббат» были абсолютными детьми и понятия не имели о том, как их обманывают. Они даже представить себе не могли собственную цен­ность. Им платили недельное жалованье, а кредитные карточки в семидесятых еще были не в таком ходу, как сейчас, поэтому все их счета — за купленную одежду, за телефонные разговоры, вообще за все — приходили пря­мо в офис. Тогда это было в порядке вещей.

Хочешь машину? Пожалуйста. Какую машину хочется? «Роллс-Ройс»? Не вопрос — вот тебе «Роллс-Ройс». Маши­на немедленно доставлялась. Вот только регистрационные документы выписывались на имя владельца компании. Или вдруг им хотелось отдохнуть. Они были рабочи­ми парнями из Бирмингема и понятия не имели, что куда-нибудь на Карибы их может доставить частный самолет, а там они могут взять напрокат яхту. Они с детьми уезжа­ли на две недели куда-нибудь на Лансароте и думали, что это рай.

Они говорили: я тут присмотрел дом, который хотел бы купить. Они и представить себе не могли, что можно найти что-то через журнал «Кантри лайф». Им в голову не приходило, что можно купить что-то необычное или роскошное. В общем, дом покупался, но снова не на их имя, а на имя компании. Оззи, например, купил дом ро­дителям, но, как только «Саббат» ушли от Мианов, ста­риков выбросили на улицу. Выяснилось, что их дом, как и все другие дома музыкантов группы, по бумагам при­надлежал не им, а компании Мианов.

Но самыми крупными акулами оказались те, кто вла­дел правами на их музыку и тексты. Все, написанное ими, находилось в пожизненном in perpetuity* — владении этих акул. Оззи потом говорил, что понятия не имел, что это значит: «Мы просто пахали до чертиков. Я думал, in perpetuity — это какая-то болезнь».

Трудно представить что-то более отвратительное, чем когда из четырех неопытных молодых ребят выжимают все соки до последней капли. Именно это Мианы и дела­ли, нагло обманывая их, присваивали себе заработанные ими деньги. Мианам было наплевать на них и как на му­зыкантов, и как на людей. В таких условиях начина­лась их музыкальная карьера, и именно поэтому распад группы был предрешен. Ребята никому не верили, счи­тали, что ни гроша не стоят. Они думали, что ничего не добьются в жизни. Все вокруг лгали им и обманывали их, пока, наконец, «Саббат» не разуверились в своем талан­те. В конце концов Мианы заставили их возненавидеть собственную музыку, а что хуже этого может произойти с музыкантом? «Ради чего мы трудимся?» — спрашивали они себя. Они никогда не получали столько, сколько за­рабатывали. Никто никогда не подбадривал их и не все­лял уверенность в своих силах.

Вскоре Тони Айомми позвонил мне из Англии и ска­зал, что у «Саббат» все плохо, что они ушли от Мианов, и все превратилось в сплошной кошмар, а потом спросил, не хочет ли Дон снова стать их менеджером?

 

7. РАЗРЫВ

Я уже знала из последнего разговора с Тони, что «Блэк Саббат» находятся в абсолютно деморализованном состо­янии и зализывают раны. Ими попользовались все —дер­жатели авторских прав, менеджеры, адвокаты. Спраши­вается, за что это с ними сделали? Просто за то, что они были рабочими парнями из Бирмингема и ни черта не смыслили в шоу-бизнесе. Они были идеальным источ­ником наживы. И их использовали.

 

* Навсегда {англ.).

По сути, музыкаль­ная индустрия прикончила их, выпив из них все соки и выплюнув потом за ненадобностью.

Тони всегда вел переговоры от имени группы, и имен­но из-за него они так долго сотрудничали с Мианами. Он всегда был близок с Патриком-младшим. Они часто про­водили время вместе. У каждого — красный «Феррари», с каждым под ручку — модель. Но теперь Мианы потеря­ли большинство принадлежавших им компаний и боль­шую часть недвижимости. Деньги были бездумно потра­чены на «Феррари», «Ламборджини», на виллы и нарко­тики. Им казалось, что деньги не кончатся никогда. Они владели каталогом группы для выпуска пластинок по всему миру, кроме Северной Америки, и так продолжалось вплоть до конца восьмидесятых. Они печатали и печата­ли их альбомы, выпускали всевозможные сборники, доя до последнего принадлежавший им каталог, а «Саббат» не получали из этих денег ничего. Им не досталось ни единого пенса роялти.

Я позвонила отцу в Англию и спросила, не примет ли он Тони и всех ребят, чтобы помочь им, и он согласился без раздумий. Они встретились. «Дон, мы любим тебя, прости, мы ошиблись», — твердили они, и отец согласил­ся попытаться вытащить их из кучи дерьма, в которой они оказались. Вот лишь один пример: их преследовали за неуплату налогов, хотя гонораров в чистом виде они ни­когда не получали.

Шло бы у них все по-другому, работай они с самого начала с отцом? Околомузыкальные люди всегда нечис­ты на руку, всегда лгут и думают только о самих себе. Ду­маю, и отец бы наживался на них, вне всякого сомнения. Но с отцом у них хоть что-то бы осталось, а теперь им предстояло вести бесконечные судебные тяжбы, и зара­ботанные ими деньги уходили на судебные издержки. То, что не украли Мианы, положили в карман адвокаты. Эта бесконечная история продолжалась еще лет двадцать, вплоть до середины девяностых.

Мы вновь стали заниматься группой в 1979 году. В мои обязанности входило воодушевлять ребят на новую работу, заставить их сочинять новые песни, записывать пластинки и вновь гастролировать. Это было единственной возмож­ностью выбраться из ямы, в которой они оказались.

Мы привезли их в Калифорнию, где я сняла для них до­мик в Бель-Эйр. В гараже оборудовали им студию, я обес­печила их прислугой и автомобилями — именно так всегда поступали в то время менеджеры. Я заботилась о них, при­чем заботилась буквально, оберегая их, словно мать.

Если же говорить о креативной стороне дела, то рабо­талось им плохо. Отношения между ними были слишком напряжены. Если в одной группе сходятся четыре эго, каждый думает: «Группа существует благодаря мне». По­хоже, никто из них не понимал, что сила их была в со­единении усилий каждого. Никто не мог бы спеть так, как Оззи, никто не мог бы повторить риффы Тони, ни­кто не написал бы такие тексты, как Гизер, и никто бы не сыграл на барабанах так, как Билл. Но главное недоволь­ство вызывал Оззи. Так было всегда.

Недовольство достигло апогея, когда Оззи стал при­езжать в Америку с опозданием. Еще в 1970 году у него возниюш проблемы с наркотиками, поэтому с тех пор ему каждый раз надо было вновь обращаться за въездной ви­зой, а ее приходилось ждать. Поэтому, когда он наконец приезжал, остальные уже вовсю работали. Даже в день прилета он проходил иммиграционный контроль в аэро­порту часов пять. Помню, как я сидела за кухонным сто­лом в Бель-Эйр, а Оззи показывал, как его раздевали и осматривали в аэропорту, как наркотики искали чуть ли не в анусе, и как я валилась со стула от смеха.

Все остальные ребята из группы уже знали, где я живу, но, когда я показала дом Говарда Хьюза Оззи, он был сра­жен его красотой. Он не мог поверить своим глазам. Он никогда не видел ничего подобного, не мог представить, что такие дома существуют и что в них могут жить обычные люди. С тех пор, пока все еще спали, он брал такси, приез­жал ко мне к семи часам, и Рэчел готовила ему завтрак, после которого он шел в бассейн или сидел на террасе. К этому времени наш офис переехал в другое место, он заглядывал и туда тоже. С каждым днем я проводила в его компании все больше и больше времени — и дома, и в офисе. И хотя Тони и Билл тоже приезжали ко мне, они никогда, будучи «ночными людьми», не пересекались с Оззи. Единствен­ным, кто редко появлялся у меня, был Гизер Батлер, но это объяснялось тем, что он уже встречался с Глорией. Все это время Оззи считал, что у меня роман с Тони. Он помнил, как я рано утром уезжала из отеля в Амстер­даме, и думал, что от Тони. А разве можно было предпо­ложить иное? Потом он постоянно видел, как я выхожу из спальни Тони в Бель-Эйр. Как правило, это происхо­дило посреди ночи, когда им вдруг срочно требовалось, чтобы я что-то послушала. Я всегда была в пижаме или в халате, а Тони к тому же часто хотел поговорить со мной наедине. Он как раз разводился в то время, и я часами сидела у него в комнате на полу, а он плакался мне в жи­летку. Понятно, все думали, что у нас роман.

Я, как могла, старалась приободрить ребят и вооду­шевить их, но это плохо получалось. Я говорила им оп­тимистично: «Отличная вещь, не стирайте ее» или «Да­вайте-ка поработаем над этой темой еще», — что звучало нелепо, ведь я прекрасно понимала: все, что им нужно, это остаться одним в студии, и тогда они запишут что-нибудь действительно волшебное. А если песне потребу­ется доработка, то они сами в состоянии все подправить. Но дело не шло. Постороннему могло показаться, что они работают все вместе, но это было не так. Они напомина­ли семью, в которой каждый существует сам по себе, даже если все ежедневно собираются за обеденным столом.

Однажды пришел Тони и сказал, что хочет поговорить об Оззи. Я к этому уже привыкла. Дело было вечером, и солнце садилось за горами Санта-Моники. Я налила нам обоим выпить.

  • Ну так в чем теперь дело, Тони?

  • Мы хотим уволить его.

Я не поверила своим ушам. Я помнила, что два года назад они уже пытались уволить его, но тогда у них ниче­го не получилось.

Это безумие. Оззи нельзя уволить. Без него «Блэк Саб-бат» — не «Блэк Саббат», все это понимают. Тем не менееиз месяца в месяц история повторялась. Они говорили, что не могут с ним работать. Он слишком увлекся нарко­тиками. Их принимали все, но в отличие от Оззи осталь­ные сохраняли хотя бы видимость контроля над собой: не орали во всю глотку, слоняясь бесцельно по дому, и не валялись в отключке на полу, как Оззи. У него словно на лбу было написано: «Я обдолбался».

Я нашла им продюсера Сэнди Перлмана, и они стали сочинять новый материал и записывать в студии бэк-тре-ки, но вокальные партии Оззи казались им никуда не­годными.

Оззи тоже был не рад происходящему. Атмосфера в группе накалилась до предела. Когда-то они с Тони хо­дили в одну школу, где Тони считался первым хулиганом. Второго школьного хулигана, Алберта Чэпмана, взяли в группу в качестве роуди. Оззи рассказывал мне, как они издевались над ним в школе, зная, что это останется без­наказанным.

Ситуация была нелепой, и все мы — отец, брат и я — постоянно твердили им: «Вы с ума посходили, надо ра­ботать, надо довести работу до конца». Мы делали что могли. Мы потратили кучу времени, надеясь, что они за­пишут хороший альбом. Это было вполне в их силах.

Люди думают, что быть менеджером — плевое дело. Не совсем так. Это самая неблагодарная работа в музыкаль­ной индустрии. Тебе могут в любое время позвонить в дверь, и Билл или кто-то другой сунет тебе в руки плен­ку: «Послушай-ка, что это за дерьмо». Такое может слу­читься и в три часа ночи. В этом мире не существует за­претного времени с десяти вечера до шести утра. Менед­жеры — как родители. Музыканты требуют от тебя похвалы, иногда безоговорочной, хотят, чтоб ты делал для них все — начиная с составления контракта и заканчи­вая записью к парикмахеру. Когда дела идут хорошо, они считают, что сделали все без твоей помощи, но, если что-то пошло не так, во всем виноват только ты.

Как бы то ни было, я пыталась охладить обстановку. Не помогло. Тони, Гизер и Билл были настроены решительно: Оззи должен уйти. И в один прекрасный день они просто уволили его. Я посадила Оззи в машину и отвезла в отель «Ле Парк» в Западном Голливуде, находящийся примерно на таком же отдалении от дома Говарда Хьюза, как и Бель-Эйр, только в противоположном направлении. Я надеялась, что все еще уладится, что у них будет время хорошенько подумать и успокоиться, и тогда мы все исправим.

Но Тони позвонил мне и напомнил, что им нужен во­калист.

— Ронни Дио, — сказала я.

Смогу ли я уговорить его работать с ними? Найти его было легко. Он жил в Лос-Анджелесе и играл в группе «Эльф», в которой прекрасно себя зарекомендовал. Внешне он был мелковат, но его самоуверенность более чем компенсировала этот недостаток. Сможет ли этот маленький человек занять место Оззи Осборна? С дру­гой стороны, может быть, так удастся показать им, ка­кую ценность для группы представляет Оззи?

Итак, «Саббат» и Ронни Дио объединились, а когда кто-то новый вливается в коллектив при таких обстоя­тельствах, все, что он делает, кажется потрясающим, ве­ликолепным, и все становятся такими милыми и подбад­ривают новичка. Вот и Ронни Дио казался удивительным, мягким, приятным. Его жена была изумительна, а сам он был просто золото.

Оззи тем временем жил в «Ле Парке» и все больше впадал в депрессию. Он пил и принимал наркотики. Ка­кими бы ужасными ни казались ему последние месяцы в группе, все-таки она играла роль щита между ним и ми­ром. Сейчас он лишился этого щита. Я поселила с ним одного из роуди «ЭЛО», и он возил его по городу, однако нельзя быть с человеком все двадцать четыре часа в сут­ки, и я, как могла, подбадривала его.

— Оззи, вот увидишь, этот новый парень не сойдется с ними. Я его знаю, а они нет. Не может он занять твое место. Надо просто еще немного подождать, и все у них развалится.

Но в то же время я по-прежнему занималась «Блэк Саббат», и так вышло, что Ронни Дио пришелся по вкусу продюсер, а продюсеру понравился он, так что группа полюбила его еще больше. То, на что я так надеялась, не сработало. А они никак не могли понять, почему Оззи все еще в Лос-Анджелесе.

  • Да потому, что мы все еще ведем его дела, — объяс­нила я Тони.

  • Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Ты не мо­жешь заниматься и нашими, и его делами. Тебе надо вы­брать кого-то одного.

Мне никогда не приходило в голову, что это может стать проблемой.

— Почему? — недоумевала я.

— И у вас, и у него карь­ера состоялась, и у вас, и у него есть будущее.

Но группа настаивала.

— Ты должна выбрать. Либо мы, либо он.

В результате я сказала, что буду обсуждать вопрос с отцом и Дэвидом.

Стало ясно, что вернуть Оззи в группу не удастся. Но у него были потрясающие наработки, и у него было буду­щее. Тем временем, пока мы пытались сделать так, что­бы всем было хорошо, Сэнди Пердман, продюсер, кото­рого нашла я, попросил о встрече. По его словам, он дав­но хотел стать менеджером, поэтому считал, что вполне может взять на себя «Блэк Саббат». Мы с отцом и Дэви­дом долго обсуждали это и в конце концов сказали «да». У Дэвида было множество английских исполнителей, поэтому проблем не возникло: «Раз хотите — ради бога!» Никто не лил слез, к тому же мы лишились головной боли.

Теперь надо было собрать для Оззи группу. Я знала, что он мечтал об этом последние два года. У него уже было готово название его первой сольной пластинки. Он даже напечатал его на майке, в которой выступал в составе «БлэкСаббат» — The Blizzard of Ozz. Иными словами, Оззи знал, что их пути разойдутся, но был недостаточно смел, чтобы решиться на такой шаг. Их отношения можно срав­нить с рухнувшей семьей, когда люди живут вместе по привычке в надежде, что все еще наладится, хотя в душе все давно ясно: ничего не получится. Примерно такими были и его отношения с «Саббат».

— Ну что, Оззи, — сказала я ему, — давай собирать группу. Ты можешь существовать сам по себе.

И чем больше он думал об этом, чем дольше жил вне группы, тем сильнее и сильнее становилась его вера в себя. Теперь никто не внушал ему, что он плох, никто не твердил: «Ты идиот, насмешка природы, держись подаль­ше от авансцены». Закончились издевательства, больше никто не разыгрывал его, а они все были в этих делах боль­шими специалистами. Как-то раз для прикола подожгли бороду Биллу, а Тони заправил дерьмо соусом гуакамоле, и всех накормил. По их мнению, это было необычайно смешно, но на самом деле от всего этого тошнило. А Оззи всегда доставалось больше других. Он не умел постоять за себя. Он и сейчас такой же.

Оззи не любит обострения отношений. Он всегда ус­тупит, а когда трое в группе против тебя, да еще и обслу­живающий персонал за них, как с этим бороться? Про­ведя какое-то время без подобных проблем, Оззи ожил. Теперь, просыпаясь утром, он не мучился мыслью: ка­кой еще кошмар ждет его сегодня. Через месяц-другой он пришел в себя и начал писать музыку. А потом мы стали прослушивать музыкантов для его группы, а это всегда непросто. Лучше всего отбирать людей, непосредственно с ними общаясь, и мы поехали в местечко Мэйтс, где располагается одна из лучших ре­петиционных баз Лос-Анджелеса, и повесили на двери объявление: «Оззи ищет музыкантов», — и оставили но­мер телефона.

Несмотря на то, что Оззи хотел добиться принципи­ально нового звучания своей музыки, для начала мы про­сили каждого играть вещи из репертуара «Блэк Саббат». Мы прослушивали всех желающих. Выстроилась живая очередь — кто раньше пришел, тот раньше и прослуши­вался. Мы платили музыкантам, которые нам помогали. При прослушивании бас-гитаристов ведущие партии иг­рали сессионные соло-гитарист и барабанщик.

Все пришедшие были хороши, но для группы нужен ровный состав. Какой смысл брать великолепного с тех­нической точки зрения музыканта, если ему шестьдесят лет? Самое легкое — выбирать барабанщика. Это метро­ном всей группы, и, если он не держит ритм или плох на сбивках, ты сразу это слышишь. Мы с Оззи поставили пару стульев, сели и внимательно всех слушали, но ни­кто не подходил, и так продолжалось несколько месяцев.

Наконец Оззи нашел басиста, которого звали Дана Страм, и, хотя он не подошел нам, он здорово помог. Он вообще был очень мил и хорошо относился к Оззи. К тому же у него в приятелях ходил великолепный гитарист — Рэн-ди Роудз, который играл тогда в малоизвестной группе «Ку-айт Риот». Дана договорился с ним о прослушивании.

И Рэнди потряс Оззи. Он был просто подарком судь­бы. Приятный и веселый парень, а главное — фантасти­ческий музыкант, игравший с особым драйвом, он и вы­глядел потрясающе: стройный, как Принц, но с копной светлых волос. Они с Оззи поразительно дополняли друг друга на сцене. Вообще он был великолепен во всех от­ношениях.

А вот барабанщика и басиста мы никак не могли най­ти. Зато уже имелся гитарист, и Оззи махнул на все ру­кой. Он много месяцев не виделся с семьей, поэтому рвал­ся домой повидаться с детьми, и теперь, когда ядро груп­пы было сформировано, ничто не могло его остановить. Оба уехали в Англию, и Рэнди остановился в доме Оззи в Стаффорде. Там же они начали писать музыкальный материал, а мой брат продолжал искать для них барабан­щика и басиста. Постепенно стали появляться плоды их работы. Рэнди играл гитарные партии, Оззи пел, а над рифами они работали вместе, и, нужно сказать, звучали они здорово.

Я же оставалась в Лос-Анджелесе и вдруг почувство­вала, что мне не хватает присутствия Оззи. Никто не за­глядывает ко мне на завтрак, никто не шатается около бассейна. Вся моя энергия уходила на Гленна Хыоза и Гэри Мура, но ради них я не была готова выскакивать из постели рано утром. Я соединила их с барабанщиком Кози Пауэллом, которого намечала для Оззи, но он очень доро­го стоил. Так же обстояло дело и с Гэри. Он полагал, что слишком крут для какого-то там Оззи Осборна. И слава богу, потому что иначе мы не нашли бы Рэнди.

Отец стал проводить все больше и больше времени в Калифорнии, но я жила сама по себе, и у нас было не принято завтракать, обедать и ужинать вместе. Правда, в офисе я тоже редко его видела. Лишь случай помог мне понять, что к чему.

Однажды я вернулась домой поздно, во всяком случае после полуночи. Колин Ньюман, наш английский бух­галтер, как раз приехал в Лос-Анджелес, и мы вместе по ужинали. Он принадлежал скорее к моему поколению, чем к поколению отца, поэтому у нас были приятельские отношения. Поскольку он только что прилетел, мы с ним вышли на террасу взглянуть на городские огни, сиявшие внизу, и тут я заметила на полу отцовский саквояж. Я взя­лась за ручки, чтобы убрать его куда-нибудь или отнести к отцу в комнату — не помню уж точно, что я хотела сде­лать, — но он вдруг раскрылся, и я невольно заглянула внутрь. Там лежали прозрачные женские трусики с запис­кой: «Пусть они напоминают тебе обо мне».

Еще пару дней назад, поднявшись в офис отца, рас­положенный в башне прямо над его спальней (я хожу туда крайне редко), я обнаружила там огромную обезьяну, сде­ланную из камня. Вполне реалистичную гориллу с урод­ливыми стеклянными глазами. Абсолютно современная вещь, не старинная, такую можно купить на любой за­правке, где продаются надписи вроде «Чтобы работать здесь, большого ума не надо, но и здесь можно зарабо­тать деньги».

  • Дон, где ты это взял? — спросила я.

  • Не помню, кто-то, видимо, подарил. Разве она не мила?

А я смотрела на это уродство и думала:

— Да уж, мила...

Она была просто ужасной. Другого слова и не подбе­решь. Это была единственная в доме вещь, которую ку­пила не я. Теперь я держала в руках еще одну, купленную не мной вещь — прозрачные розоватые дамские труси­ки. В конце записки стояла подпись: Мередит. Я позво­нила отцу, и он взял трубку.

— Думаю, ты должен приехать домой, — сказала я.

Я была настроена решительно. В голове вдруг словно что-то прояснилось, и все стало понятно: зачем Дон дер­жал люкс в отеле «Беверли-Хиллз» — для своих прости туток. Я вспомнила записку под дворниками его «Роллс-Ройса»: «Я скучаю по тебе. Почему ты не звонишь?» А я всегда думала, что он — самый верный и преданный че­ловек на земле.

Я поднялась наверх в башню, взяла гориллу и выста­вила ее за входную дверь. Она была около двух футов в высоту. На голову ей я надела розовые трусики, а потом подняла юбку, помочилась на нее и нагадила. Теперь она отдаленно напоминала Будду, украшенного трусами и дерьмом.

Тут Колин заметил, чем я занимаюсь, засуетился, стал убеждать меня:

— Не надо, Шарон, прекрати, прошу тебя!

Наверняка он все знал про отца и его любовницу Зна­ли, видимо, все, кроме меня. Рэчел вышла посмотреть, что происходит, рассмеялась и сказала:

— Пойдемте домой, мисс Шарон. Вам нужно домой.

Потом она рассказала, как в мое отсутствие сюда при­езжала Мередит, которая давала указания обслуге и рас­сматривала в моей спальне мои вещи.

Я не думала, что отец приедет, я не думала, что он от­важится на это, но решила, чтобы Колин дождался его на всякий случай. Мне было страшно.

  • Ты остаешься.

  • Шарон, я боюсь, у меня ноги подгибаются...

  • Нет, ты остаешься!

И он ходил по дому туда-сюда, засунув руки в карма­ны, как топчется будущий папаша перед дверьми, за ко­торыми рожает его жена.

Но отец приехал. Он вошел с сигаретой, в незастегну-той на верхнюю пуговицу рубашке, что было для него большой редкостью. Он всегда одевался тщательнейшим образом. Естественно, он не мог не заметить обезьяну у входной двери. Увидев ее, отец побледнел.

— Как ты посмела заставить собаку нагадить тут? —
заорал он, решив, что я натравила на каменную фигуру
Джета. Колин решил сразу внести ясность:

— Это не собака, — сказал он, — это ваша дочь.
Тут отец накинулся на меня:

— Как ты можешь лазить в мои личные вещи?! Мои дела тебя не касаются!

И он был абсолютно прав. Он мог трахаться с кем угод­но, хоть с девчонками из «Сьюпримз» или ребятами из «Фо Топе», меня это не касалось. Но я была потрясена, потому что считала его очень чистым человеком, ведь он всегда нелестно высказывался по поводу тех, кто заво­дил романы на стороне. Мир, в который я верила, по­шатнулся.

Все последующие дни я пребывала в ужасном состоя­нии. Врач прописал мне валиум, и в одну из ночей я при­няла слишком большую дозу. Не нарочно. Просто каж­дую ночь я постоянно просыпалась, и мне казалось, таб­летки не действуют, вот я и приняла еще одну или две. Меня обнаружил Колин. Как же это просто — принять слишком много лекарства, когда у тебя неясная голова, и ты плохо понимаешь, что делаешь. Теперь, когда я читаю о людях, которые совершили самоубийство, наглотав­шись таблеток, я задаюсь вопросом, действительно ли они этого хотели, потому что сделать это случайно проще про­стого.

Я начала пить. Все, во что я верила, рухнуло. Все, что мне казалось хорошим и правильным, все, чего я при­держивалась в жизни, оказалось полнейшей чушью. А все, что говорили о моем отце, оказалось правдой. Я была раз­давлена, полностью раздавлена. Через два дня я погово­рила с братом, хотя в последнее время мы редко обща­лись. Он тоже знал. По его словам, этот роман продол­жался уже около года. Целый год!

Маме я не сказала ничего. Во-первых, это все-таки не мое дело, а во-вторых, отец бы после этого просто меня убил. Да, я могла возражать ему, у меня хватало смелости говорить «нет», «я не буду этого делать» или «ты не прав», но до определенных пределов. Я никогда не боялась, что он ударит меня. Правда, этого и не требовалось: в гневе он был настолько страшен, что у меня все внутренности переворачивались. Подобное происходило и с мамой —на нее сильно действовали его злые слова, уж легче было бы вынести какое-то физическое действие с его сторо­ны, чем эту злобу. Тем не менее, я все равно боялась, что он потеряет контроль над собой, не сможет сдержаться и набросится на меня.

Мама узнала обо всем в свой следующий приезд в Ка­лифорнию. Она не часто приезжала сюда, ей не нравил­ся Лос-Анджелес. К тому же в 1979 году ей стукнуло ше­стьдесят три года. Все выяснилось, когда она разбиралась в бумагах и нашла предварительный брачный контракт между Доном и Мередит. Представляете, отец сделал ей предложение. В этом соглашении были такие пункты: после женитьбы ты не получаешь того-то и того-то. Ког­да мама сказала мне об этом, я просто ответила:

— Да, я знаю.

Через месяц, может, чуть позже, когда я приехала в Англию, она заговорила со мной об этом. Она сказала, что отец никогда не был ей верен. Однажды она решила отнести его костюм в чистку, поэтому, как водится, про­шлась по карманам и нашла ключ отеля «Канард» в Хам-мерсмите.

— Я всегда знала, что он обманывает меня, — говори­ла мама, — но закрывала на это глаза. Я уже потеряла од­ного мужа по той же причине и не собираюсь терять вто­рого.

Это была ее точка зрения.

Но когда она нашла брачный контракт, то не смолча­ла. Она кинула бумагу ему в лицо в тот же вечер в доме Говарда Хьюза. Меня там не было, так что я толком не знаю, что между ними произошло. Вскоре она вернулась в Англию.

С тех пор, когда они были вместе, то держались очень сдержанно. А мама часто звонила мне и плакала в теле­фон, как, например, в случае, когда она нашла документ о страховании жемчуга, оформленный на имя Мередит. А мы-то считали, что жемчуг был украден из Дорчестера в Лондоне, пока отец находился в Уимблдоне. Мама го­ворила о таких вещах не с отцом, — а только со мной, я же потом должна была идти к нему. Я была связующим звеном между ними. Я служила ей голосом, которого она в семье не имела. Я кидалась на отца разъяренной фури­ей, именно так, как хотелось бы сделать ей. Она всегда за­нимала выжидательную позицию. Ей бы выдать ему по полное число и выставить его на улицу. Как выяснилось, у них не было никаких отношений уже многие годы. С од­ной стороны, мне было ее страшно жалко, но, с другой стороны, мне совсем не хотелось быть ее рупором в их отношениях. Как я уже говорила, он мог трахать кого угодно — «Роллинг Стоунз», «Битлз» или «Сьюпримз», и это было не моего ума дело.

 

8. ОЗЗИ

Если Джефф Линн приезжал в Лос-Анджелес, он все­гда останавливался у нас. В 1980 году он жил со своей подружкой в домике для гостей. Там был отдельный вход, поэтому виделись мы не больше раза в день. Турне уже давно закончилось, и «ЭЛО» записывали в Лос-Андже­лесе новый альбом. Ход вещей обычно таков: сочиняет­ся материал для нового альбома, потом он записывается и затем проводится турне, приуроченное к выходу аль­бома. И тогда деньги текут рекой.

Было часа три ночи после тяжелейшего рабочего дня. Он зашел ко мне в основной дом, и я налила ему пива. И тут меня ждала настоящая бомба.

  • Шарон, — начал он, — твой отец обокрал меня. Я уставилась на него:

  • Что значит обокрал?

  • Я хочу сказать, что твой отец — отъявленный вор.

  • Джефф, ты понимаешь, что говоришь?

  • Твой отец должен мне четыре миллиона долларов.

  • Не может быть...

— Твой отец украл у меня эти деньги, и я хочу их по­лучить.

Он говорил очень низким голосом. Не кричал, ничего такого. Он говорил спокойно и по существу. Я знала, что у отца не все в порядке с «ЭЛО», в частно­сти с Джеффом.

Потрясающий автор, великолепный продюсер, Джефф был очень хорош в студии, но вживую играть не любил, и на концертах был ужасен. Он просто ненавидел концер­ты, в то время как барабанщик Бив Биван их обожал. А именно эти двое составляли ядро группы.

«ЭЛО» кормили всех нас, но — «спасибо» бутлегам Морриса Леви — все их предыдущие альбомы больше не приносили денег, поэтому мой отец всячески пытался заставить группу концертировать — турне в денежном плане дает музыкантам гораздо больше, чем увеличение тиража альбомов. Но Джефф отказывался от поездок.

Я знала, что дела идут не очень хорошо, и понимала это по отсутствию вещей, которых не находила, приез­жая домой. Так было с моей машиной. Я купила себе «мер­седес», классическую модель шестидесятых, и, вложив уйму денег, довела ее до совершенства. Я выкрасила ав­томобиль в вишневый цвет, сиденья обтянула кожей цвета слоновой кости, отделала красным деревом интерьер, за­менив в нем практически все. В общем, получилась кон­фетка. И вот однажды я возвращаюсь домой, а машины нет. Я догадалась, что это дело рук отца, он проделывал такие штучки уже не раз. Ему, видите ли, потребовались деньги, и раз — «мерседеса» нет. У него стояли другие ма­шины, но он посчитал, что продать надо именно мою: «Мы избавимся от этой!»

Но ведь машина-то была моя! Нет, по его мнению, «моего» вообще не существовало. Все принадлежало толь­ко ему.

Потом он принялся за мои драгоценности. Я возвра­щалась в свое бунгало, и мне казалось, что у меня побыва­ли воры. У меня стоял деревянный шкафчик — такие дер­жат в аптеках, — где я хранила свои драгоценности. В нем было множество ящичков с фарфоровыми ручками и по­золоченными украшениями, а в ящичках лежали коробки из-под лекарств, их названия все еще были написаны на крышках. Он стоял у меня в спальне. Отец просто входил, открывал его и брал драгоценности, которые ему были нужны. Он даже Не оставлял мне записки, просто уносил их, и все. А я даже слова против не могла сказать, потому что все это было не мое. Я только пользовалась драгоцен­ностями, но не владела ими. Отец был самым великим да­рителем на индейский манер. Он спрашивал: «Шарон, тебе подарить картину?» — и покупал ее на мой день рождения или по какому-то другому случаю, но однажды я могла прийти домой и увидеть, что картина исчезла со стены. Она была не моей — ведь это он купил ее.

Пока живешь с ним под одной крышей, в его доме, можешь всем пользоваться, но если ты решил уехать, то уезжаешь налегке, без вещей. Ничего твоего здесь нет.

Все во мне похолодело после слов Джеффа. Я поста­ралась взять себя в руки и сказала:

— Послушай, если Дон должен тебе что-то, он обяза­тельно отдаст.

Джефф в ответ сказал, что не хочет давить на меня, но я должна знать, что его юристы занимаются этим вопро­сом, и, по их подсчетам, Дон задолжал ему именно четы­ре миллиона долларов отчислений по авторским правам.

На следующий день я позвонила отцу в Нью-Йорк и передала ему разговор с Джеффом. Отец взбесился.

— Как он смеет?! — рычал Дон по телефону. — Ублю­док, я его прикончу!

Потом, успокоившись, он сказал, что подумает, как решить проблему, наскребет нужную сумму и отдаст, так что все будет хорошо.

И я перестала думать об этом. Ревизоры получили до­ступ к финансовым документам, но я этим не занималась. В отношениях с «ЭЛО» все зашло так далеко, что ни я, ни брат уже ничего не могли исправить.

Вопрос вполне можно решить, считал отец, но, похо­же, решать что-либо было уже поздно. Деньги Дон вер­нул, но вернуть доверие группы уже не мог. Они хотели уйти от отца, не желая иметь с ним больше никаких дел. Потеря «ЭЛО» была для отца тяжелейшим ударом, и по­том он говорил налево и направо, что они ушли от него из-за меня, что это я растратила деньги, которые он дол­жен был Джеффу. На меня списывались все его просчеты. В жизни бывают мгновения, когда становится совершен­но очевидным то, что по-старому уже ничего никогда не будет. Для меня эта история стала поворотным моментом.

Я оказалась в западне. Я затем и уехала в Америку, что­бы спастись от подобных вещей, но и здесь они настигли меня. Теперь я рвалась уехать отсюда. Душа разрывалась пополам: я хотела остаться преданной отцу и помогать ему, как я всегда и делала, но в то же время я рвалась на свобо­ду. Я понимала, что можно жить совсем по-другому, и очень хотела другой жизни. Но как было вырваться?

Брат соглашался с отцом во всем и не одобрял, как мне всегда казалось, мои действия. Когда-то я боролась с соб­ственными несчастьями, налегая на еду, но времена из­менились, и я стала худеть. Я была на грани срыва. Тем­ные делишки отца, проблемы в компании. Я ощущала, что жизнь пошла под откос.

Я перестала общаться с Оззи, я просто пыталась со­браться и понять, чего же я хочу, куда мне идти. Мне хо­телось бежать из музыкального бизнеса.

Не хочу выглядеть жертвой или обманутым человеком. Когда я была помоложе, я и правда не очень понимала, что творится вокруг. Позже я осознала, что многое из того, что делает отец, неправильно, но предпочитала ничего не замечать и держала язык за зубами. Я выполняла все, что он велел мне, подчиняясь его воле. Я могла бросить все и уйти, но мне нравился мой образ жизни, нравилась рос­кошь, которая меня окружала. Теперь же я приняла ре­шение. Я уезжаю.

О своем решении я сообщила отцу. В ответ услышала:

  • Ты не можешь'так поступить со мной... А потом он сказал:

  • Ты должна подписать еще одну бумагу.

Так было всегда. Еще одна бумага, последняя, потом еще одна, самая последняя. Наконец я сорвалась.

Прошло недели две после моего разговора с Джеф­фом Линном. Отец уже знал, что я хочу уйти, но я все тянула с окончательным решением. И вот однажды ве­чером что-то во мне оборвалось, и я стала орать, бить отца, толкать его в грудь. Он схватил меня за руки, что­бы охладить мой пыл.

— Я больше не могу! Не могу! Не могу! — кричала я.
А потом принялась крушить все, что попадалось мне

под руку. Я начала с гостиной в главном доме, потом переключилась на свое бунгало. Я смахивала на пол все, что стояло на столах. Одно движение руки — и на полу старинные светильники. Летело и разбивалось все-все-все. Не пощадила я и сосуд с благовониями. Знаю, это варварство — уничтожать произведения искусства, но иногда ты просто не можешь контролировать себя. Ты впадаешь в такое состояние, когда ум отключается и тебя ведет не разум, а эмоции, и совладать с этим невозмож­но. Ты просто ощущаешь, что у тебя не осталось сил, и ты не можешь больше терпеть.

Завершив погром, я опустилась на колени в полном изнеможении. Я плакала долго-долго. У меня не осталось ничего. Я легла на постель и лежала неподвижно. Может быть, отец и был обеспокоен происшедшим, но он не по­дошел ко мне. А через пару месяцев все началось сначала: — Не подпишешь ли эту бумагу? Это в последний раз. Не позвонишь ли ты по этому телефону? Я больше не буду тебя просить, это в последний раз.

Все всегда было в последний раз.

Прошло полгода с тех пор, как Оззи и Рэнди уехали из Лос-Анджелеса. Они жили у Оззи с его семьей в Стаф­форде. На каждый уик-энд Рэнди уезжал в Шотландию, в Корнуэлл или Уэльс. Его возил роуди еще не существу­ющей группы. Рэнди хотел как можно больше повидать и узнать.

Брату не удалось найти для них ни барабанщика, ни басиста, и это стало насущнейшей проблемой, так как вот-вот они должны были приступить к записи альбома. Дэвид решил привлечь к работе басиста, которого мы все хорошо знали, — БобаДэйзли. Уроженец Австралии, Боб жил в Лондоне и играл в группах (например, в «Уидов-мэйкер»), менеджером которых был отец. Играл он очень технично, но я несколько раз сталкивалась с ним во вре­мя американского турне «ЭЛО» (группа Дэйзли играла у них на разогреве), и мне он показался не самым прият­ным человеком.

Мы не стали включать его в состав группы. Мы взяли его просто на контракт. Как говорят музыканты, «сыг­рал — получи». Рэнди был с нами на совершенно иных условиях. Не знаю, как к нему относился отец — по-мое­му, он вообще был в то время не в состоянии восприни­мать кого-то, кроме своей новой пассии. Мне кажется, талант Рэнди он по достоинству так и не оценил. Менед­жером Рэнди была я, я же занималась его авторскими правами и всем остальным.

Оставалось подыскать барабанщика. Это было для ре­бят чрезвычайно важно. Найти нужно было индивиду­альность и личность, а таких барабанщиков, которых ис тория относит к классикам рока, не так уж и много. Это Джон Бонэм из «Лед Зеппелин», Кит Мун из «Ху», умер­ший в 1978 году, и Кози Пауэлл, который переиграл во множестве групп и у которого был собственный хитовый сингл Dance With The Devil (больше ни у кого из барабан­щиков ничего подобного не было). Понятно, что на кого-то из них не приходилось рассчитывать, а другие фигуры не рвались к нам сами.

Я говорила с Оззи по телефону время от времени, и он производил впечатление счастливого человека, что меня необычайно радовало. Студия уже ждала их. Со звукоре­жиссером я договорилась, дело было только за барабан­щиком. И тут Боб Дэйзли познакомил Дэвида со своим приятелем.

  • Кто это? — спросила я у Оззи, когда Боб назвал его имя. Мне оно ничего не говорило.

  • Ли Керслейк. Дэвид говорит, что он играл в «Юрайа Хип».

Я отправилась в Лондон, чтобы встретиться с Ли Кер-слейком. Он не слишком мне понравился, но мы были в цейтноте.

Так или иначе, они засели в «Ридж-Фарм-студиоз», что­бы записать The Blizzard ofOzz и сделали всю работу за шесть или семь недель. Я появилась, когда запись завершили. Материал получился потрясающий. Один из тех альбомов, где все на месте и все безукоризненно. Но, когда я увидела нею группу в сборе, мне показалось, что ей не хватает един-с гна. Однако я сказала то, что должна была сказать, и уехала и Лос-Анджелес.

Что-то все-таки изменилось во мне. Теперь я понима­ла, что мне придется уйти от отца. Я больше не могла уча­ствовать в его делишках и не могла работать с ним вмес­те. Узнав от мамы о его фокусах, я теперь твердо знала: отец — лгун, вор и лицемер. Если бы все это относилось к нему только как к бизнесмену, но он был таким же от­цом и мужем. Я поняла, что он мерзавец, и стала анали­зировать себя и все, что я делала. Постепенно у меня в голове сложилась полная картина того, чем я занималась для него в последние годы. Всю свою жизнь я заложила под его бумаги. На каждом банковском кредите, всюду, где только можно, стояло мое имя.

Какова судьба всех этих кредитов? Отец стал банкро­том, а в Америке существует правило: если компания выходит из бизнеса, другие компании выкупают ее дол­ги. А уж потом они пытаются вернуть ее к жизни.

Мы работали в Калифорнии с первым банком Лос-Ан­джелеса, и я приятельствовала с одним из менеджеров. Это была милейшая женщина, она очень хорошо ко мне относилась. Когда-то отец настоял, чтобы мы взяли в этом банке кредит на мое имя. Сам он выступал в роли гаран­та сделки. Он говорил, что речь идет о сумме, которая поможет нам продержаться ближайший месяц. Потом деньги будут, и мы их вернем. Так бывало не раз. Я заня­ла деньги и вложила их в компанию.

Он так и не вернул их.

Прошли годы, и я стала забывать об этом. Не то чтобы совсем — я постоянно жила в страхе, что рано или по­здно мне все аукнется. Так и произошло. В 2004 году, по­чти двадцать пять лет спустя, компания, выкупившая от­цовские долги, нашла меня. Как? Через шумиху, подня­тую сериалом «Семейка Осборнов». Тот факт, что это был не мой долг, что я не получила из этих денег ни пенни, не имел никакого значения. На документе стояли мое имя и моя подпись. Я была ответственна за возврат этих денег, а сумма, с учетом набежавших процентов, составила три­ста тысяч долларов.

Снова повторился Уимблдон. Все имущество описы­валось. Я возвращалась домой, а вход преграждала красная лента с надписью «Осторожно». Я понимала, что это значит. В Америке, если ты не платишь налоги, у тебя отнимают дом. Я позвонила отцу, и он сказал, что решит все вопросы. Не знаю, что он имел в виду: поговорит с адвокатами или консультантами по налогам, или скажет, что деньги уже идут почтой, или займет у одного, чтобы отдать другому. Такое бывало уже не раз, и отец всегда как-то выкручивался.

Я просто развернула машину и поехала в отель «Бе-верли-Хиллз», потому что знала, что туда я могу обратить­ся всегда. В описанный дом нельзя было войти ни под каким предлогом — ни чтобы переодеться, ни чтобы взять зубную щетку или что-то еще. Ну, не вопрос. Пойду и куплю все, что мне нужно. Так поступают, когда теряют багаж, я к этому давно привыкла.

Потом пришла полиция. К отцу приезжал кто-то из нью-йоркской мафии, и на следующий же день у нас объявились представители ФБР. Об их визите предупре­дил звонок охранника, который с огромным пистолетом всегда дежурил у входных ворот.

  • Мисс Арден, мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

  • Да, конечно.

  • Вчера, по нашим сведениям, у вас были посетите­ли. Некто Джо Пагано. Мы бы хотели знать, какого рода отношения связывают вас с этим человеком.

  • Видите ли, я лично с ним не знакома и не хочу его знать. Поговорите с моим отцом. Он сейчас в офисе.

Меня действительно не интересовали его дела. Я не хотела ничего знать.

Я намеревалась уйти, но хотела сделать это максималь­но дипломатично, ведь у меня не было ни адвоката, ни денег. Обратись я к адвокату, кто оплатил бы его услуги? Сама я не могла. А если бы счет пришел в компанию, обэтом узнал бы отец, и началось бы светопреставление, поэтому мне нужно было быть предельно осторожной.

В августе 1980 года жена брата родила недоношенно­го шестимесячного ребенка. Все считали, что он не вы­живет. Хотя отец контролировал компанию, в Лондоне всем заправлял Дэвид, так же как я — в Лос-Анджелесе. Отец позвонил мне и попросил приехать в Лондон — за­няться тамошним офисом. Дела шли хуже некуда, и он дал мне карт-бланш, то есть право делать все, что угодно, дабы не допустить краха компании. Я приехала и поняла, что все обстоит еще хуже, чем я себе представляла. По существу, компания уже была банкротом.

The Blizzard ofOzz, первый сольник Оззи, должен был вот-вот выйти, а следом начиналось его первое концерт­ное турне, которое стартовало в Англии, а потом продол­жалось в Европе. Оно требовало больших денег. Кроме того, у нас были и другие исполнители, которые тоже хо­тели получать авансы и зарплату. Наконец, в самой ком­пании обнаружились колоссальные накладные расходы и множество служащих. Даже у секретарей имелись свои секретари. По приезде я наполовину сократила штат со­трудников, выставила на продажу несколько зданий и из­бавилась от половины исполнителей, что было не так-то просто, поскольку все они находились на контракте и над чем-то работали. Когда они стали жаловаться, я сказала им, что в компании нет денег, поэтому делать им здесь нечего.

— Послушайте, — говорила я им, — вы можете, конеч­но, судиться с нами, но у нас нет ничего, поэтому либо становитесь в очередь за деньгами й ждите, либо полу­чайте десять штук и валите отсюда. Если вы чего-то сто­ите, у вас все получится. Удачи!

Было ясно, что, если мы хотим остаться в музыкаль­ном бизнесе, нам нужно снизить затраты и объединитьусилия, и это для нас единственный выход. Однако, ког­да отец вернулся, он заставил Дэвида снять дома с про­дажи, а затем я обнаружила, что группа, от которой я из­бавилась, записывается в студии с оркестром из двухсот человек.

— А кто будет все это оплачивать? — поинтересовалась я.

Но больше всего сейчас меня интересовал Оззи. Его пригласили участвовать в фестивале в Рединге, а там со­бирался весь музыкальный бомонд — группы, пресса и, конечно же, фаны. Я отправилась посмотреть его репе­тиции и ужаснулась. Группа абсолютно не готова к выс­туплению вообще, не говоря уже о таком крупном фес­тивале, как Рединг! Они ни разу нигде не играли вместе, ни на одном концерте. Им нужно было сначала сыграть­ся и просто набраться опыта. Но фестиваль в Рединге начинался уже через две недели, и Оззи должен там де­бютировать. Рисковать было нельзя, поэтому я решила отказаться от этой затеи и найти им замену. К счастью, нам удалось договориться с группой «Слэйд». Для них это был счастливый шанс. Благодаря участию в фестивале, на котором они великолепно себя проявили, они снова поднялись на вершину.

Дальше я собиралась отправить Оззи обкатать группу где-нибудь на заранее не объявленном концерте. В ре­зультате запланировали дать четыре небольших концер­та. Первый должен был состояться в Блэкпуле. Я ужасно нервничала. Мы вместе столько всего пережили, что я начала относиться к группе, как к собственному ребенку. Мы отправились в «Шеппертон-Филм-студиоз», что на западе Лондона, чтобы провести полномасштабную ре­петицию и понять, как будет выглядеть их выступление. Альбом уже печатали, он мог выйти со дня надень. Я зна­ла, что группа Оззи должна в корне отличаться от «Блэк Саббат». Образ самого Оззи был абсолютно новым, как и образ группы, хотя он и продолжал работать в своем при­вычном жанре. Что же касается музыки, то она стала на­много мелодичнее, чем у «Блэк Саббат», и гораздо лучше подходила для радио. Сейчас для него решалось все. вся его дальнейшая судьба. А я сама была счастлива участво­вать в этом и работала с огромным удовольствием, како­го еще никогда ни с кем не получала. Смыслом жизни для меня сейчас являлся Оззи.

Боб Дэйзли и Ли Керслейк, правда, начинали сводить меня с ума. Им постоянно не нравилось то одно, то дру­гое, и я с трудом это выносила.

  • Послушайте, — однажды сказала я им, — вы всего лишь временные участники в группе, поэтому, если вам не нравится что-то, валите на все четыре стороны.

  • Нет, мы члены группы, — отвечали они мне.

  • Нет, это проект Оззи. Я — менеджер Оззи и Рэнди, я не являюсь вашим менеджером, и вы для меня никто.

В общем, крови они нам попортили немало. Но глав­ное — я, Оззи и Рэнди знали, что потом их в группе не будет. Замена уже была найдена. Долгие годы Оззи меч­тал поработать с барабанщиком Томми Олдриджем, ко­торый играл с довольно известным в то время Пэтом Трэ-версом. Они с Оззи не раз пересекались на концертах, когда Оззи еще пел в «Блэк Саббат». Однажды я встрети­ла Томми у Рода Максуина, агента Оззи, и прощупала его. Он сказал, что будет счастлив играть с Оззи, но сейчас обязательства еще связывают его с Трэверсом. Осталось одно турне, и он свободен.

А следом нам удалось найти ибасиста. Рэнди привел его из своей бывшей группы «Куайт Риот». Его звали Руди Сарзо, и он был готов к нам присоединиться, как только отыграет последние концерты со своей группой. Вместе эти четверо должны были смотреться великолепно. Их группа станет бомбой. Рано или поздно. Первый концерт в Блэкпуле Оззи дал для аудитории две или три сотни человек. Ехать туда на машине было далековато, поэтому я решила воспользоваться поездом. Он останавливался в Бирмингеме, где к нам присоеди­нилась жена Оззи Тельма. Я сразу узнала ее, потому что как-то они вместе с Оззи приезжали к нам на рождествен­скую вечеринку в Уимблдон.

Мы сели друг напротив друга, ведь нас мало что связы­вало. Она — мать, а я нет. Правда, она замужем во второй раз, и у нее ребенок от первого брака. Я — громкая и уве­ренная в себе. Она — нет. Ее легко можно было предста­вить с плакатом у Гринхэм Коммон*, я же могла разве что спросить: «Что это еще за Гринхэм Коммон?»

 

* Greenham Common — военная база в Беркшире.

Она была защитником окружающей среды. Она стала членом «Окс-фам»*, а я сидела по уши в долгах. О музыкальном бизне­се она не знала ничего. Мы мгновенно поняли, что у нас нет ничего общего.

Ей не нравилось то, что я делаю, а я не понимала, что она тут делает. Она была просто женой одного из моих музыкантов. Мы оказались вместе, потому что она по­ехала поддержать своего мужа, тогда как я выполняла свою работу.

Зал оказался еще меньше, чем я ожидала. За кулисами имелась единственная малюсенькая комнатка. Она была темной, а все стены покрывали граффити. Мы все не­рвничали. И вдруг на душе стало спокойно. Я улыбну­лась Оззи, обняла его и быстро вышла. На концерт при­шел Рой Вуд, мой старый знакомый, игравший когда-то в «Мув». Он хотел поддержать нас. Вообще в зале царила атмосфера возбуждения. Концерт не анонсировали, но, видимо, имела место утечка информации. Когда на сцену вышел Оззи и показал свой фирменный знак «peace», зал, как всегда, отреагировал таким же приветствием. Я сто­яла рядом с Тельмой. Я вскинула вверх правую руку, а ле­вой поймала ее руку, чтобы и она поприветствовала Оззи, но она вырвалась. Потом я постоянно восклицала: «Здо­рово, да?!» — а она смотрела на меня так, словно я выжи­ла из ума. А потом я кричала и хлопала в ладоши, помо­гая аудитории завестись, хотя этого совсем не требова­лось — все шло великолепно. Я даже расплакалась, потому что концерт был волшебным. Публика принима­ла Оззи с восторгом, но и Рэнди играл потрясающе. Один из тех концертов, которые не забываются никогда. Каза­лось, музыка творит красоту, атмосфера в зале прониза­на возвышенными чувствами, а все, через что прошел Оззи — скандалы, интриги, неверие в себя, — осталось где-то далеко-далеко, и я сказала про себя: «Господи, он сделал это». Мы вышли в темноту на улицы Блэкпула. Все участ­ники — техническая бригада, группа и Рой — радовались такому успеху, а я ощущала себя бабочкой, которая толь­ко что вылупилась на свет из ужасной гусеницы. После перенесенной психологической травмы, связанной с от­цом, я похудела сразу на пять размеров. Мне было на­плевать, что вокруг мрак и грязь, мы все чувствовали себя на седьмом небе от счастья. Все, кроме Тельмы. В гости­нице в книге регистрации я написала несколько раз «Мы всех поимели!», а потом каждого записала под вымыш­ленным именем. Всю ночь мы шумели, а я вела себя бог знает как. Почему? Да потому что я была чертовски счас­тлива, потому что мы всех сделали!

 

9. СНОВА В ПУТИ

Вторая причина моего неадекватного поведения той ночью в Блэкпуле была глубоко личной. Я влюбилась, причем в женатого мужчину, и знала, что ему нравится моя эксцентричность. Всю ту ночь в Блэкпуле я обнима­ла его и не отпускала от себя ни на шаг. Но куда там. Помимо татуировок на фалангах пальцев** ему бы следовало вытатуировать на лбу: «Даже не мечтай». Во-первых, мы работали вместе (что, по неписаным пра­вилам, исключало любые близкие отношения); во-вторых, он женат, и у него трое маленьких детей — двое собствен­ных и один приемный; и в-третьих, он пил и употреблял наркотики. К тому же с ним всегда кто-то был. Это не оз­начало непременно какие-то отношения, Оззи просто не любил одиночества. Все последние дни в Шеппертоне его сопровождала какая-то нелепая девушка-японка (видимо, он переживал жизненную фазу, подобную увлечению Джо­на Леннона), не знавшая по-английски ни единого слова. Ее лицо напоминало мне улыбающуюся сковородку. Она все время сидела на полу, скрестив ноги, и просто смот­рела на него. Она стала для меня настоящим геморроем, и я назвала ее про себя Сковородой. Ее английский был ужасен. Мне казалось, все, что она способна сказать, укладывалось в три фразы — «трахни меня», «сделай мне засос» и «да». Но важнее все-таки было то, что премьера прошла отлично, и мы вот-вот покорим весь мир.

 

*От англ. OXFAM (Oxford Committee for Famine Relief) — Ок­сфордский комитет помощи голодающим, международная благо­творительная организация.

** В 17 лет он сам выколол себе на четырех пальцах по букве, чтобы получилось имя: О — ZZY (примеч. авт.).

Репетиция закончилась в два часа ночи. Наш мотель находился неподалеку от студии, но, когда мы вернулись туда, бар уже закрыли, и тогда мой старинный приятель Адриан Уильяме и Ронни Фаулер, еще один парень из офиса, принесли в мой номер выпивку, которая была у них с собой. Оззи тоже пришел. Потом Адриан ушел, и мы остались втроем. Теперь я держалась отстранение, а Оззи был чувственным, доступным и ветреным.

  • Тебе не кажется, что уже пора домой? — несколько раз говорил Оззи, обращаясь к Ронни.

  • Нет, дружище, я останусь. Мне не по душе то, что здесь происходит.

Наконец Оззи сказал ему напрямик:

— Ронни, разве не понятно, что я говорю тебе: «Отвали»?
Так все и случилось.

Я думала, это роман на одну ночь. Он женат, и я знала его детей... Я была лишь очередной женщиной в его бес­конечном списке. Я думала, все дело в выпивке, и уже утром мы забудем о том, что между нами произошло.

Но, боже мой, мы провели потрясающую ночь! Было так весело, так мило, мы так смеялись, занимались лю­бовью, потом вместе принимали ванну с пеной, потом снова легли в постель, потом снова приняли ванну, а по­том я уехала в офис. Я не спала ни минуты, и всю дорогу в Лондон хихикала, изредка восклицая: «О боже!» А по­том я позвонила Рэнди.

  • Рэнди, черт возьми, ты ни за что не отгадаешь, что я сделала!

  • Боже мой, Шарон, я уже слышал!

А потом мы отправились в Блэкпул, а там была Тельма...

И, хотя я внушала себе, что все это несерьезно и что мне нужно просто забыть об этом, я ловила взгляды Оззи, в которых таилось столько скрытого смысла и столько флюидов, что меня в дрожь кидало...

Все произошло неожиданно. Последний год я жила, как монашенка. Все мои душевные силы уходили на ре­шение одной-единственной проблемы: как расстаться с отцом и начать новую жизнь. Но, несмотря на все мои усилия, я была как никогда далека от выполнения своего замысла и все глубже и глубже погружалась в омут. Рэнди был моим подопечным, но Оззи все еще сидел на кон­тракте с Доном, и, хотя я умыла руки от всех остальных дел лондонского офиса, ответственность за концертные турне оставалась на мне, правда, при некотором содей­ствии отца.

Мы провели еще три пробных концерта, и везде был полный аншлаг, везде зрители принимали группу востор­женно. Тельма больше не появлялась, видимо, посчитав, что уже выполнила свою задачу, однажды поддержав мужа.

12 сентября 1980 года мы открывали концертный тур выступлением в «Аполло Фейтер» в Глазго, и все очень нервничали. Во времена варьете жители Глазго всегда считались самой трудной аудиторией в Британии, особен­но если речь шла о вечере с пятницы на субботу, когда у всех получка, после которой люди направляются прями­ком в пабы. Оззи так нервничал, что поминутно бегал в туалет. Его била предконцертная лихорадка, и он не уча­ствовал в репетиции и саундчеке, которые провела груп­па. Все было готово, и, чтобы отвлечься, мы с Оззи и Рэн­ди вышли в город поглазеть на витрины магазинов. А ког­да мы вернулись в театр, у дверей ждали два парня из Ньюкасла, которые хотели взять автограф у Оззи. Они и сообщили нам, что все билеты на концерт проданы, хотя мы с трудом поняли их из-за сильного акцента. Но пар­ни сказали правду: пока нам открывали дверь, мы увиде­ли, что за углом выстроилась очередь из зрителей.

Концерт прошел великолепно. Под занавес Оззи встал на колени и поцеловал сцену.

Спасибо, спасибо вам, я люблю вас... — сказал он, и голос у него сорвался от переполнявших его чувств. Мы все плакали — Оззи, Рэнди и я. Это были слезы радости, а из зала все еще слышались призывы сыграть что-нибудь на бис. И они вышли и сыграли.

Глазго остался позади. Мы решили отпраздновать ус­пех в отеле. Тогда еще можно было попросить ночного портье раздобыть что-нибудь, несмотря на поздний час. Нас набралось человек двадцать: друзья-журналисты, не­сколько человек из офиса, и мы раз за разом звали пор­тье и просили его принести нам выпить что-нибудь еще. Так продолжалось, пока мы не загнали в конец портье, сказавшего, что он не в состоянии больше двигаться.

Пора было идти спать.

 

 

Мы с Оззи опять оказались вдво­ем. Если кто-то нас слышал, это звучало примерно так:

  • Блин...

  • Ну что за...

  • Ну почему...

  • О боже...

Это казалось судьбой. Мы были вместе всего второй раз, но знали друг друга прекрасно.

На самом деле все могло случиться на полтора года раньше, когда Оззи жил в «Ле Парке», когда мы пытались сколотить группу в Лос-Анджелесе. Я уезжала в Сан-Фран­циско с Гэри Муром и его девушкой, а Оззи оставался один. Я предложила ему поехать с нами и хоть на время выбрать­ся из отеля. Мы неплохо провели время, шатались как туристы по городу, заходили в магазины, побывали на рыбо­ловецкой пристани. Вечером в субботу пошли в ресторан, где Оззи вел себя безобразно. Он напился и стал опроки­дывать горшки с цветами, поэтому я отправила его на так­си в отель. Однако, вернувшись в свой номер, пожалела егр. Он был совсем один, и я думала, не позвонить ли ему. Потом он рассказал, что лежал на кровати и гадал, верну­лась ли я в отель, и колебался, стоит ему звонить мне или нет. В результате не позвонили ни я, ни он. Быть может, потому, что он тогда регулярно звонил домой и обожал раз­говаривать о своей жене, мне и в голову не могло прийти, что я могу его интересовать.

А он был таким милым, приятным и смешным, даже будучи абсолютно пьяным. Я наслаждалась его обще­ством, я хотела, чтобы так продолжалось и дальше. И так продолжалось, но, Господи, что нас ожидало впереди...

Следующие несколько недель мне запомнились как самое беззаботное время в моей жизни. Я не ощущала дав­ления со стороны отца, меня не мучили телефонные звон­ки мамы. Я была в пути и влюблена, хотя и не сознава­лась в этом самой себе, а тем более ему. У меня был «Рэндж Ровер», а у Оззи — «мерседес». Иногда мы ездили в его машине, иногда в моей, а второй управлял кто-то из му­зыкантов группы. То же самое и с номерами. Я всегда бронировала два, но всякий раз мы оказывались вмес­те. Я постоянно думала о том, что этому нужно положить конец, но откладывала до следующего концерта, а потом еще до следующего. Билеты на все концерты раскупили, а сами выступления были настоящими рок-шоу. Альбом The Blizzard ofOzz с ходу попал в чарты и вскоре поднялся до первой десятки. Рецензии на него были просто по­трясающими, а мы продолжали поднимать собственные акции все новыми и новыми выступлениями. В конце концов мы провели шестнадцать дополнительных кон­цертов.

Когда мы играли в Бирмингеме, пришли жена Оззи и его дети, и было очень тяжело. С одной стороны, я чув­ствовала себя виноватой, с другой — меня мучили при­ступы жестокой ревности. После концерта Оззи собрал вокруг себя всю семью, пригласил журналистов, и я не могла даже подойти к нему. У меня будто сердце вынули.

Он слишком мне нравился. Гораздо больше, чем про­сто нравился. Что же касается Оззи, то, несмотря на се­милетний брак, он изменял жене с бесконечными по­клонницами. Когда появлялась Тельма, я оставалась с Рэнди, чтобы она думала, что мы пара. С подружкой Рэн-ди, Джоди из Калифорнии, мы отлично ладили, так что это был лучший выход из положения, если он вообще су­ществовал в такой ситуации.

Однако моему счастью пришел конец, когда мы до­брались до Лондона и мои отец с братом решили вдруг нарисоваться. Дон принялся поучать меня: это я сделала неверно, а то неправильно. По его словам выходило, что Рэнди тянул одеяло на себя, а я ничего не предпринима­ла. Он вообще недолюбливал Рэнди и недооценивал его как гитариста, тогда как Боб и Ли, по его мнению, были «на своем месте». А потом отец переключился на Оззи, стараясь внушить ему, что это именно он подобрал его, и именно ему Оззи обязан своим успехом. Так было всегда, и меня это не трогало. Я не ожидала наград.

Турне продолжалось до самого Рождества. Последний концерт проходил в Кентербери. Там было необычайно уютно: и старинный отель, где мы остановились, и ог­ромный украшенный рождественскими свечами собор, вокруг которого мы гуляли, и даже холодная погода, за­ставлявшая нас прижиматься друг к другу во время про гулки. Я решила устроить прощальную вечеринку. Сняла в отеле комнату для переговоров, и мы пригласили тех двоих парней, что когда-то в Глазго попросили у Оззи автограф и с тех пор не пропустили ни одного концерта. Еда напоминала военное время — бутерброды с рыбным паштетом из консервных банок, запотевший сыр и кар­тофельные чипсы, но парни были в восторге.

Шла последняя ночь, которую мы могли провести вме­сте. Оставалось только безумствовать. Неудивительно, что последними расходились два фаната и мы с Оззи.

Шествуя по коридору к главной лестнице, Оззи вдруг остановился. Кто-то выставил из номера ботинки, чтобы их почистили. Большие коричневые башмаки на шнуровке. Не говоря ни слова и нисколько не смущаясь, Оззи приспустил штаны, приложил ботинок к собственной заднице и нагадил в него. Фаны остолбенели, а я каталась по полу от смеха. Тут как раз появился ночной портье.

Чем могу помочь, сэр?

Оззи помахал ему ключом и сказал:

Все в порядке, я здесь живу.

И мы пошли дальше, оставив ботинок, наполненный дерьмом, словно вафельный рожок с мороженым.

Мы знали, что какое-то время не сможем видеться, поэтому я не хотела терять ни минуты из того времени, когда мы еще могли быть вместе. Я не знала, что мне де­лать дальше и куда ехать. Лететь в Америку или поехать на Рождество в Уимблдон? Я чувствовала себя абсолют­но потерянной. Мы разговаривали всю ночь, так и не сом­кнув глаз. Мы держались друг за друга, как две обезьян­ки на дереве, и я молилась, чтобы утро не наставало.

Но оно пришло, и мы вручили друг другу рождествен­ские подарки. Оззи подарил мне красивую тарелку, ко­торую мы вместе присмотрели в китайском магазинчи­ке, а я ему — шелковую рубашку и что-то из парфюмерии. Он привык носить простую, практичную одежду, которой могло хватить лет на пять, поэтому, когда он при­мерил мою рубашку, я не смогла сдержать слез. Он был рок-звездой по меньшей мере десять лет, и никогда не носил ничего по-настоящему красивого и вместе с тем удобного.

Оззи должен был уехать сразу после завтрака, так как Тельма ждала его в воскресенье на ланч. Нам обоим было тяжело, и мы решили пойти в бар и поднять по рожде­ственскому бокалу. С нами пошли два поклонника Оззи, и мы все выпили по одной. Потом еще по одной и еще, и тут один из фанов сказал:

Ну что же, Оззи, нам пора. Пора ехать.

Но, похоже, никто уезжать не хотел, мы сидели, при­жавшись друг к другу, держась за руки, а парни из Нью­касла рассказывали, как на протяжении всего турне они ночевали в телефонных будках или на автобусных оста­новках. Нам раньше и в голову это не приходило, и мы спросили, как они собираются добираться домой.

- Автостопом, — ответили они. Тогда Оззи сказал, что подвезет их до Бирмингема, а это была добрая половина их пути. Они так обрадовались, что не могли дождаться, когда же Оззи поедет. А мне хотелось, чтобы он не уезжал.

Впервые за последнее время мы расставались, я чув­ствовала себя опустошенной и плакала, вцепившись в Оззи, будто он уезжал на фронт, а не домой к семье. Воз­можно, и он чувствовал то же самое.

Мы попрощались на вокзале. Оззи погрузил на поезд мои чемоданы и стоял на платформе,' пока поезд не ушел вместе со мной. Я была так заревана, что мои глаза почти ничего не видели. Я стояла в проходе, и мы смотрели друг на друга, пока поезд не тронулся. Мы даже не помахали друг другу, и вскоре он превратился в крошечную фигур ку вдали. Я была совершенно несчастна, даже не могла за­ставить себя пойти искать свое место, просто стояла и ре­вела. Хотя Оззи обещал объясниться с женой и расстаться с ней, в глубине души я не надеялась на это. Я знала, как он любит детей.

Что происходило в эти дни в Стаффорде, я могу толь­ко предполагать. Я превратилась в комок нервов и чув­ствовала, что все пойдет совсем не так, как мы хотели. На все это накладывалось напряжение, царившее в на­шей семье в Уимблдоне.

Вскоре отцу позвонили. Оззи и Тельма хотели пови­даться с ним и о чем-то поговорить. Оззи и... Тельма?

Вместо того чтобы сообщить Тельме, что он хочет рас­статься с ней, Оззи просто заявил, что у него роман со мной. Но все кончено, сказал он, и попросил отца заме­нить меня на Дэвида.

Что я могла поделать? Оззи все еще принадлежал отцу.

О наших отношениях знали все. Я никогда не обсуж­дала это с отцом, но вся бригада была в курсе, весь офис — тоже, а брат вел себя так, будто он был матерью Терезой и римским папой в одном лице.

  • Ты просто разлучница, — укорял он меня, — у него же дети... Как ты могла?

  • А ты чертов ханжа, — ответила я ему. — Ты сам же­нат и имеешь тем не менее отношения на стороне... Да ты просто урод!

Это было правдой. Он не только не сказал новой «не­весте» о том, что женат, но и не сообщил ничего родите­лям о своих отношениях. Так продолжалось два года. Я была зла на Дэвида даже больше, чем на отца, который находился в сложнейшем положении, потому что мог потерять исполнителя. Ему ничего не оставалось, как согласиться на все условия. Но как только Рэнди узнал, что ими будет заниматься Дэвид, он психанул. Рэнди был моим музыкантом. С са­мого начала турне на каждом концерте он производил фурор.

Без нее ничего не получится. Ее надо вернуть, — твердил он.

Я сказала Рэнди, что нужно просто немного подо­ждать. Я держала все в своих руках, я понимала, что с Дэ­видом может ничего не выйти. Отец не имел к турне ни­какого отношения, а брат давно отошел от дел. Такова была реальность.

В течение десяти дней царил полный хаос. Никого это не удивляло, включая самого Оззи. Он знал, что все не рады моему уходу. В душе не рад был и он сам: он понимал, что все начинает разваливаться. Турне было позади, но возни­кал вопрос: что делать дальше? Отчитываться перед Дэви­дом о своих планах на будущее, о том, что я сделала и чего не сделала, я не собиралась. Я вообще никому ничего не говорила. В результате Оззи позвонил и попросил меня вернуться. Он сказал, что между нами все кончено, и он хочет, чтобы я вернулась на роль менеджера группы. Я со­гласилась. Я знала, что ничего не кончено.

Злилась ли я на Оззи? Нет. Я понимала, в какой ситу­ации он оказался. Я знала, что он любит меня, я знала, что он хочет быть со мной, но в то же время я знала, что он обожает своих детей и хочет быть с ними.

Я сказала только, что согласна продолжать работать, поскольку несу ответственность за судьбу Рэнди и не хочу бросать его на полпути. Сразу после окончания работы я уходила. Никаких посиделок, выпивок и веселья. Но сердце заходилось от боли, когда я случайно видела его улыбку, когда находила в машине какую-то мелочь, им оброненную. Случайно в моем чемодане оказалась его старая майка. Я положила ее под подушку и утыкалась внее носом каждый вечер перед сном, наполняя легкие его ароматом.

Нужно было продержаться еще четыре месяца до того, как к нам присоединятся барабанщик Томми Олдридж и басист Руди Сарзо, и до того, как The Blizzard of Ozz вый­дет в Америке. Оззи и Рэнди начали писать материал для второго альбома еще во время турне. Они набрасывали структуру песни, а потом подключались Ли и Боб, и пес­ня как-то оформлялась. Но с ними было очень тяжело. На них уходило столько сил. Если раздавался телефон­ный звонок, я уже знала — это только начало, будет, как минимум, еще звонков пять, прежде чем мы решим воз­никшую проблему: «Нам не нравится это фото»... «Мне не принесли того-то и того-то»... «Вино не охлаждено»... «Мой костюм не отглажен»...

Приходилось терпеть. Нужно было поработать в сту­дии, записать альбом, чуть подождать, а потом можно снова отправляться в турне.

Этим мы и занимались. Я арендовала для них «Ридж-Фарм-студиоз», где они писали первый альбом, и догово­рилась, что с ними будет работать тот же звукорежиссер и сопродюсер Макс Норманн. Для репетиций и демозапи-сей мы отправлялись в Монмаут, на границе между Анг­лией и Уэльсом, в студию, оборудованную в полнейшей глухомани в старом рыбацком домике у ручья, где води­лась форель. Оззи бывал там еще с «Блэк Саббат» и чув­ствовал себя вполне комфортно, что, как я стала понимать, было для него чрезвычайно важно. К тому же оттуда до Стаффорда, где жила его семья, всего час езды на машине. Основное достоинство таких мест — там ничто не от­влекает от работы. Сочинение песен и их запись — это напряженный и чрезвычайно эмоциональный труд. Рас­ходовать эмоции в это время надо осторожно, стараться особенно не тратить их на внешний мир. Ближайший городок лежал в нескольких милях от нас, поэтому един­ственным развлечением служил небольшой бильярдный столик. Еще можно было пить или смотреть на реку. Сама студия располагалась в сарайчике с высокой крышей, пристроенном к основному дому. Там была хорошая зву­коизоляция, но в целом все выглядело так, будто постро­ено лет триста назад. В доме, очень старом, было много небольших комнат и лестниц — идеальная декорация для водевиля, что оказалось очень кстати, потому что, как только мы там оказались, наши отношения с Оззи возоб­новились.

Тельма жила не так уж далеко, она часто приезжала без предупреждения, и мне приходилось прятаться в другой комнате. Я скрывалась за одной дверью, а она входила в другую, я спускалась по одной лестнице, а она поднима­лась по другой. Сейчас это звучит, наверное, смешно, но тогда это было очень страшно. Иногда мы чуть не стал­кивались с ней лбами. Я жила там далеко не всегда, и все время ездила в Лондон, но чем чаще она меня там встре­чала, тем больше сложностей старалась мне доставить. Тяжело было всем — и Оззи, и его жене, и мне. Тяжело было даже Рэнди, которому все еще приходилось делать вид, что у него со мной роман.

Не знаю, любила ли Тельма Оззи, но он был ее мужем и отцом двух ее детей. А еще ее сын от первого брака, ко­торого Оззи усыновил. Каким-то странным образом их отношения напоминали ситуацию между моим отцом и матерью: она цеплялась за него, не желая повторения неудачи первого брака, хотя было ясно, что их чувства давно остыли, и у них нет ничего общего. Тельма прекрас­но знала, когда выложить свой главный козырь — детей, и всегда привозила их с собой в нужный момент. Оззи, должно быть, переживал бог знает что из-за своей при­вязанности к Луису и Джессике. Он вел две параллельные жизни. Мы с ним ужасно скучали друг без друга, и так же как я изнемогала в его отсутствие, он изнемогал без меня. Никто из нас не предполагал, что так может слу­читься. Все произошло само собой, и, значит, так и долж­но было быть. Только вместе мы чувствовали себя хоро­шо и очень плохо, когда разлучались.

Я никогда не получала удовольствия от секса до Оззи. С самой первой ночи с ним я поняла: вот что имеют в виду люди, когда восторгаются сексом. Теперь я знала, как это может быть хорошо и какое обилие чувств в этом кроется. Наконец-то я постигла, что это такое, и поняла: все, что было у меня до Оззи, гроша ломаного не стоило. Он был таким любящим и нежным, что помог мне рас­крепоститься. Впервые я не играла какую-то роль. Этот мужчина, совершенно чокнутый и в то же время смеш­ной и умный, принял меня такой, какая я есть. Ему было не важно, толстая я или худая — тело иногда много зна­чит, но не решает ничего. Лишь сейчас я поняла, о чем поют в песнях, рассказывают в фильмах и книгах, а то, что наши чувства друг к другу совпадают, было просто чудом. И насколько он привлекал меня, настолько же я привлекала его. Мы оба не могли дождаться, когда снова увидимся. Иногда, в разлуке, мы по четыре часа говори­ли по телефону. Мы все больше и больше сближались, тем не менее наша страсть оставалась сильной и непред­сказуемой.

Жизнь на ферме не способствовала трезвос­ти. Все, кроме Рэнди, бывало, дико напивались, и Оззи, уже ничего не соображая, начинал называть меня Тарон*, вызывая во мне приступ бешенства. Помню, как однаж­ды по всей комнате летели осколки стекла, когда я запу­стила в него бильярдным шаром. К середине марта дёмка** была записана, и мы отпра­вились назад в студию «Ридж-Фарм», чтобы записать аль­бом Diary of a Madman, после чего распрощались с Бобом и Ли, а Оззи, Рэнди и я отправились в Америку, где нако­нец встретились с Руди и Томми. В результате этой заме­ны звучание группы заметно улучшилось, как улучши­лось и качество концертных выступлений. Они все очень подошли друг другу. Оззи всегда мечтал играть с Томми Олдриджем, а к Рэнди, классному гитаристу, добавился крепкий басист Руди Сарзо, который оказался очень по­кладистым парнем и никогда ни на что не жаловался. Каждый из них был личностью, и каждый вносил в об­щее дело что-то свое. Впервые у нас была группа, насто­ящая группа. Они начали репетировать. Ну, Америка, дер­жись, мы идем!

 

 

10. СВОБОДНОЕ ПЛАВАНИЕ

 

История знает не так уж много вокалистов, которые, покинув свои группы, сделали хорошую сольную карьеру. В последние годы это разве что Джордж Майкл и Робби Уильяме. Но в восьмидесятые годы компания Си-би-эс не хотела связываться с Оззи Осборном. Им казалось, что с тем же успехом они могут подписать контракт с никому не нуж­ным 65-летним старым пердуном. Они взялись за него толь­ко потому, что это ничего не стоило. Мой отец продал им Оззи за какие-то смешные шестьдесят пять тысяч долларов, и, когда мы вернулись в Лос-Анджелес, все воспринимали Оззи только как бывшего вокалиста «Блэк Саббат».

Британское турне прошло на ура, The Blizzard of Ozz был хитом по всей Европе, но в Америке это ничего не значило. Большинство американцев вообще считают, что после Канады нет ничего — мир заканчивается. Особенно заметно это было в те годы, за двадцать лет до одиннадцатого сентября. Никто не только не мог правильно написать слово «Европа», люди понятия не имели, где она находится. Поскольку Си-би-эс находилась в Сенчури-Сити, как раз рядом с тем местом, где располагались офисы нашей компании, мы решили, что Оззи должен зайти туда, представиться и познакомиться со всеми, начиная с рекламщиков и заканчивая отделом продаж.

 

*Образовано от слова «тар» (англ. thar) — животное, разновид­ность горного барана.

 

** От слова demo {англ.) — демонстрационная запись.

Накануне мы обдумывали, как бы так сделать, чтобы визит Оззи запомнился, и решили, что принесем с собой пару голубей, и Оззи, войдя, выпустит их как символ мира, свободы и красоты. Мы не собирались поднимать шумиху, не приглашали никаких репортеров, это просто была акция приветствия партнеров.

На следующий день мы купили двух голубей в зоома­газине в Беверли-Хиллз, и, когда Оззи вылезал из маши­ны, птицы были уже у него в карманах, по одному в каж­дом, потому что, оказавшись в темноте, они засыпают.

Оззи — чрезвычайно застенчивый человек, особенно если встречается с незнакомыми людьми, поэтому к мо­менту, когда мы входили в дверь компании, он, будучи на нервах, уже порядком набрался из бутылочки «Куантро». Тут же выяснилось, что он далеко не единственный ис­полнитель, который сегодня должен был предстать пред очами руководителей компании, поэтому, пока мы ждали своей очереди, Оззи нервничал все больше и боль­ше, и я видела, что он уже на пределе. Я уговариваю его успокоиться, и тут наступает его черед войти.

Его встречают общими для всех словами: «Привет — привет! Как дела? Рады видеть вас...» И Оззи понимает, что никто понятия не имеет, кто он такой. В основном перед ним люди из отдела маркетинга. Тогда он садится на колени к одной из девушек, которая, как потом выяс­нилось, должна была заниматься его промоушеном. Не то чтобы она была настроена враждебно, просто чрезвы­чайно холодна. Потом он объяснил, что подумал: «Ну ладно, раз вы так...»

Он достает из кармана первого голубя, засовывает его голову себе в рот, откусывает ее и выплевывает на колени девушки со словами: «Да пошли вы...» Тут же достает из другого кармана вторую птицу и выпускает ее. Голубь на­чинает летать по комнате, в то время как тушка второго все еще бьется на столе, куда Оззи бросил ее.

В комнате на мгновение воцаряется тишина, а потом девушка начинает визжать, а всех остальных скручивает приступ рвоты. Появляются люди из секьюрити, кото­рые выводят всех из комнаты. Я не могу поверить в то, что он сделал.

А потом... начинаю хохотать и не могу остановиться, от бесконтрольного смеха у меня текут слезы. Я в пол­ном смятении. Охранник провожает нас к выходу, а мне впору попросить его отвести меня в женский туалет, я прикрываюсь рукой: похоже, я написала на ковровую до­рожку в Сенчури-Сити. Я хохотала, и от этого писала и пукала. Капли мочи падали на пол, оставляя следы, зате­кая в туфли. Когда мы оказались дома, я обнаружила, что натерла ноги в тех местах, где они были особенно мокры.

Поведение Оззи всегда было непредсказуемо. Никто не просил его делать что-то подобное. Он поступил так импульсивно, потому что он всегда действует именно так. А потом люди восклицают: «Ну как ты мог?!» Но если ты работал на бойне и за день отсекал головы у пяти сотен коров или овец, как Оззи в пятнадцать лет, разве это слож­но — оторвать голову у одной птицы? После всего слу­чившегося я пыталась как-то все уладить с Си-би-эс по телефону из нашего офиса по-соседству. Оззи нашел где-то пневматическое ружье, принадлежавшее моему отцу, и начал стрелять из окон по голубям. Он подстрелил од­ного, Джет принес его, и Оззи, оторвав голубю голову, положил ее в сумочку офисной секретарши. Он был на взводе.

К этому моменту юридический отдел Си-би-эс был уже в курсе произошедшего. Компания заявила, что не выпустит The Blizzard of Ozz, который должен был посту­пить в продажу на следующей неделе, и разорвет с Оззи контракт. По их словам, ничего подобного им не доводи лось видеть ни разу в жизни, поэтому они не хотят, чтобы хоть что-то связывало их с личностью, столь грязной и жестокой.

Но, хотя альбом еще не был выпущен, один из треков уже прозвучал по радио. Это обычное дело, так всегда поступают в рекламных целях. Прошло несколько дней, и голубь, обезглавленный Оззи, сильно вырос: сперва он превратился в попугая, а потом и в пеликана. К концу недели прозвучавшая по радио песня Crazy Train заняла первое место в хит-парадах всех рок-радиостанций Аме­рики, и Си-би-эс тут же забыла кровавую историю с го­лубем. За каких-то шесть дней компания кардинально поменяла свою позицию с «Мы положим конец твоей карьере, и ты больше не переступишь порог этого зда­ния» на «Ах, этот трек? Мы и не сомневались, что он бу­дет хитом». Дальше все пошло как по маслу. Кинули в продажу билеты на концерты, которые разошлись прак­тически мгновенно.

Случай с голубем продемонстрировал Оззи во всей кра­се, но в шоу я понимала больше его. Несмотря на то что мне не слишком нравились методы работы моего отца, его успех шоумена был очевиден, и я никоим образом не со­биралась выплескивать вместе с мыльной водой ребенка. Своим успехам в организации шоу отец обязан варьете. Варьете или водевилю — называйте как хотите. Люди хо­тят видеть шоу. Да, музыка стала громче, но все равно это шоу, и люди хотят получить все по полной программе, и если ты забываешь о режиссуре концерта — пиши пропа­ло. Поэтому я предлагала зрителям шоу.

На разогреве у нас работали «Моторхэд», которые были очень известны в Европе, но в Америке гастроли­ровали впервые. Я доработала белые костюмы Оззи, все стало более театральным. Мы добавили грима и цвета. Я одела Оззи в красную кольчугу и посадила Томми в глубину сцены, подняв его над всеми, словно образ Госпо­день над алтарем, подсветила сзади контржурным светом, и барабаны его зазвучали, как трубные звуки из Апока­липсиса.

Я не была с турами в Америке со времен «ЭЛО», и те­перь все было по-другому. «ЭЛО» привыкли передвигать­ся на самолете, а Оззи предпочитал автобус. После каж­дого концерта все быстро собирались, садились в авто­бус и ехали на новое место. Автобусов у нас было два — первый для группы, второй — для техников и рабочих. Все шло именно так, как мне всегда хотелось. Было су­матошно и очень весело. И все мы жили одной счаст­ливой семьей.

Американские автобусы гораздо просторнее европей­ских. В Европе существует проблема с мостами (большо­му автобусу не проехать под низким мостом), которой в Америке нет. В Англии у нас был автобус чуть крупнее обычной машины, в Америке даже тридцать лет назад использовали гастрольные автобусы, сделанные на заказ. По сравнению с английскими это были настоящие двор­цы на колесах. В нашем автобусе было восемь спальных мест и сзади отсек для белья. Именно там, на откидной постели, мы с Оззи и спали. Нас никто не беспокоил, и весь хвост автобуса был в нашем распоряжении. Там же располагалась небольшая кухня с электроплитой и огром­ным холодильником, а также душевая с туалетом. Все это стало нашим первым домом.

Тельма нас не беспокоила, не вмешивались мои отец и брат. Мобильных телефонов тогда еще не было. Когда мы ехали на автобусе, мы оказались абсолютно оторваны от внешнего мира, будто находились в свободном плава­нии, вдали от берегов.

В пути мы находились по большей части ночью, и если и спорили, то только о музыке. Теперь в автобусах у каждого места есть откидной телеэкран, соединенный со спутниковой антенной, укрепленной на крыше, и пасса­жиры могут смотреть фильмы или слушать собственные диски в наушниках. А тогда можно было только слушать кассеты через динамики.

Оззи и Рэнди увлеклись Филом Коллинзом и беско­нечно слушали его первый сольный альбом Face Value. Как только начинала звучать их любимая In The Air Tonight, Руди и Томми начинали молить: «Нет, только не это...», а Оззи, чьи уши привыкли за долгие годы к сверх­громкости «Блэк Саббат», слушал все на максимуме. Кон­чилось тем, что через месяц Руди и Томми завладели плен­кой и выбросили ее на ходу из окна автобуса.

  • Эй! Кто-нибудь видел мою кассету Фила Коллинза?

  • Не-е-ет!

Чуть позже такая же судьба постигла альбом Джерри Рафферти City to City. Оззи обожал и его, и на этот раз уже всех нас доставала песня Baker Street.

  • Кто-нибудь видел?..

  • Не-е-ет!

Потом настал период увлечения Фрэнком Синатрой и Дином Мартином. Хард-рок или хеви-метал Оззи не слушал никогда. Если речь заходит о жанре, в котором играет сам Оззи, то он предпочитает не слушать его. Если ты весь день проработал на шоколадной фабрике, то вряд ли тебе захочется дома есть батончик «Марс». Его нынеш­няя музыка стала гораздо мелодичнее, а в лице Рэнди он нашел родственную душу.

Мать Рэнди заведовала музыкальной школой, и когда он оказывался в Лос-Анджелесе, то всегда давал ее уче­никам уроки игры на гитаре. Он как-то сказал Оззи, что единственной старой песней «Саббат», которую он все­гда хотел сыграть, была их классическая вещь Iron Man, которая просто сводила его с ума. Каждый раз, когда у него после трех концертов кряду выдавался выходной день, он искал в местном телефонном справочнике но­мер человека, дающего уроки классической гитары, ехал к нему и брал один-единственный возможный урок. Бо­лее того, по его признанию, он разрабатывал собствен­ную систему нотной'записи, что должно было привести к революции в записывании музыки.

Рэнди был настоящим музыкантом. В «Блэк Саббат» Оззи приходилось петь в тональности, которая подходи­ла для их музыки, теперь же Рэнди подстраивал собствен­ную игру под вокал Оззи. Я слышала, как он говорил: «Если мы будем играть в этой тональности, тебе будет легче взять верхнюю ноту».

Именно благодаря ему Оззи стал чувствовать себя так уверенно. Они были равными партнерами в сочинении песен, и чем больше Рэнди принимал идеи Оззи, тем больше этих идей рождалось в его голове. А ведь до того как Рэнди появился в его жизни, Оззи считал себя самым бесполезным человеком в группе, так как не умел играть ни на одном инструменте.

Еще в те времена, когда я попыталась сократить штат лондонского офиса, меня вычеркнули из платежной ве­домости компании, поэтому нам приходилось жить на недельную зарплату Оззи. Все деньги от проданных би­летов шли прямо в руки отца, а концерты проходили с неизменным аншлагом.

Отец все еще не выплатил Оззи и Рэнди аванс за Diary of a Madman. Я постоянно напоминала ему об этом и на­конец сказала, что они отказываются выступать, пока не получат деньги. Это, конечно, была ложь. Наконец Дон предложил встретиться в Нью-Йорке в один из наших выходных, поскольку мы должны были выступать где-то поблизости. Дон Арден жил в отеле «Хелмсли-палас» на Манхэттене, в то время как мы могли себе позволить разве толь­ко крысиную щель в качестве отеля. Едва мы вошли к нему в номер, он бросил на пол два чека. Никаких «При­вет, как дела?» А зачем? Единственное, что он сказал: «Не шумите, когда будете выходить, мне нельзя портить ре­путацию».

Чеки являлись оплатой второго альбома, записанного почти год назад. Деньги за концерты были отдельным раз­говором. Они отправлялись прямиком ему, тогда как мы сами едва сводили концы с концами.

Дело обстояло следующим образом. Зал, где прохо­дило выступление, выплачивал пятьдесят процентов до­хода от продажи билетов агенту, организовавшему тур. Это называлось «выплатить поручителю», а он, удержав из этой суммы собственные комиссионные, перечислял ее Дону. Остальные пятьдесят процентов выплачивались после концерта. Если был аншлаг, ты получал дополни­тельные проценты. Сумма существенно зависела от име­ни исполнителя. И сегодня все точно так же. Каждый получает столько, сколько платят только ему по отдель­ному договору. Доходы Оззи росли, так как концерты шли с аншлагом. Мне лично нравился агент, с которым мы имели дело, но его контролировал Дон Арден, а я, пожалуй, не припомню хоть кого-нибудь, кто находил­ся под контролем у отца и кому он не мог бы сказать: «Высылай деньги мне». Иногда удавалось убедить мест­ного промоутера выплатить деньги нам, а не пересылать их агенту. Я старалась в таких случаях скопить макси­мально большую сумму на черный день и держала день­ги в дорожной сумке, которую всегда носила с собой, поскольку в мотелях, где мы останавливались, не было сейфов. Мягкая замшевая сумка от Картье. Именно из нее я оплачивала все наши расходы. Я боролась за любые деньги, которые мы могли получить на руки на за­конных основаниях.

Музыкальный бизнес в те годы напоминал мужской клуб, где тон задавали кокаин и секс. Это были времена, когда царствовали взятки и мафия. Если речь шла о жен­щинах, стандартной валютой для них был минет, но очень скоро все узнали, что, если речь заходит о Шарон Арден, мужчина может рассчитывать скорее на удар ногой по яйцам, чем на минет.

Куда бы мы ни приезжали, всюду нас ждал аншлаг. В одном из небольших залов промоутер имел наглость за­явить мне, что он анонсировал концерт в течение шести недель, заплатив при этом по тысяче долларов в неделю. Он нахально лгал, не говоря уже о том, что предъявлен­ные им чеки были фальшивкой.

  • Ты не получишь с меня эти шесть кусков. Я прекрас­но знаю, что все билеты были проданы в первый же день, сразу после поступления в продажу, — сказала ему я.

  • Я еще посмотрю, как вы сможете помешать мне получить их, — ответил он.

И я показала ему, врезав в лицо и пнув ногой в пах. Через мгновение он привел полицейского.

— Я хочу, чтобы вы немедленно ее арестовали, — ска­зал ему этот урод. — Она напала на меня.

Полицейский только засмеялся в ответ.

В моей жизни был только один образец для подража­ния — отец, поэтому я действовала по правилам, кото­рые усвоила с детства, и я терпеть не могла, когда кто-то указывал мне, что делать и как.

Сейчас мне сложно воссоздать в памяти события тех дней. Даже названия городов ничего уже мне не говорят. Два альбома, два разных турне, и все отели слились для меня в один. Все города кажутся мне сейчас одинаковыми, все залы — тоже. Ведь это была не туристическая по­ездка, мы не ходили по музеям и галереям. Мы бывали только на радио, на телевидении и в концертных залах, а потом ехали в другой город. Ели мы в забегаловках, жили в третьесортных мотелях, и из кокетливой бабочки, ка­кой я была в Англии, я снова превратилась в гусеницу, постоянно жующую пиццу, да еще в три часа ночи. Мы могли остановиться на парковке для грузовиков, и я го­ворила: «Купите мне тарелочку жареной картошки». Так паршиво все складывалось, и чем больше стрессов я ис­пытывала, тем больше я ела.

Наши отношения с Оззи развивались необычно. Раз­говоры часто превращались в споры, которые разреша­лись или дракой, или постелью, а чаще всего и тем, и дру­гим. Мы оба словно сошли с ума. Мы могли яростно от­лупить друг друга, а потом так же яростно предаться любви. И еще мы постоянно смеялись, половина време­ни проходила в приступах беспричинного смеха.

Я разбила его драгоценные золотые диски, в частно­сти золотой диск за The Blizzard of Ozz- Я разбила его о голову Оззи и потом выбросила осколки в шахту лифта, а ведь он был очень ценным. Столько труда было вложено в этот альбом. Произошло это в Буффало. Когда мы ез­дили в поездах, я рвала и выбрасывала на ходу в окно ко­пии концертных документов и путеводители, я рвала его одежду, я разорвала даже его паспорт. Я вела себя как ре­бенок, непонятно почему. Оззи называл меня в такие моменты «психоженщиной». Не удивительно, что време­нами он брал реванш. Иногда мы дико напивались. Мне это не нравилось, но я пила, чтобы не уступать ему ни в чем.

Некоторые стычки запечатлелись в памяти, потому что имели печальные последствия. Однажды я бросила в Оззи бутылку из-под виски, и она попала ему в затылок — он

как раз выходил из комнаты. В ответ он, подбежав, при­давил меня к стене с такой силой, что у меня сломались два передних зуба, причем пострадали не только корон­ки, но и основания зубов, так что на следующий день я полетела в Лос-Анджелес, чтобы все исправить.

Обычно Оззи дрался, а я бросала в него тем, что попа­далось под руку, начиная от настольных ламп и заканчи­вая телефонами. Однажды в Нью-Йорке я кинула в него большую бутыль с жидкостью для полоскания рта, но по­пала не в него, а в Пита Мертона. Я знаю Пита с 1970 года. По случайному совпадению, которые так украшают нашу жизнь, когда-то он вместе с Оззи учился в одной школе, потом работал роуди в одной из бирмингемских групп, менеджером которой был мой отец. Потом Дэвид при­строил его в «ЭЛО», а теперь он работал с нами.

Еще одним человеком из старой отцовской бригады, работавшим с нами, был громила Гарри Моэн, бывший в молодости подающим надежды боксером-любителем. Однажды он увидел, как Оззи ударил меня, и, чтобы ос­тановить его, тут же стукнул его по носу со словами: «Не смей больше трогать ее». Оззи немедленно уволил его. Оззи был главным в шоу, и, что бы ни случалось, никто не имел права ему перечить.

Но однажды я проснулась и поняла, что дальше так жить нельзя. Хотя бы один из нас должен был держать себя в руках, и, поскольку этим человеком не мог быть Оззи, быть им следовало мне. Сигналом мне послужило зеркало, в которое я посмотрелась и не узнала себя. Один глаз полностью заплыл, вся щека стала сине-зеленой, но хуже всего было то, что я не помнила, в результате чего все это со мной произошло. Такая жизнь становилась опасной. Пить мне уже давно не нравилось, а тут еще ужасные синяки — следствие обильных возлияний. С того утра в течение двадцати с лишним лет, за исключением

бокала шампанского в честь кого-то, я не пью алкоголь­ных напитков.

Найти хорошего агента было делом чрезвычайной важности. От него зависела не только сумма денег, кото­рую мы получим в конце концов, от него зависело, в ка­ких залах мы будем выступать и насколько хороши будут условия договора, который он сможет заключить. Еще до отъезда из Лос-Анджелеса мне позвонил человек, сказав­ший, что он хочет представлять интересы Оззи.

  • У него уже есть агент, — ответила я.

  • Наверняка есть, — согласился он, — но нужен ему я. Билл Элсон работал в компании Ай-си-эм, более того,

он был главой музыкального отдела, а сама компания имела филиалы по всему миру и пользовалась большим уважением в шоу-бизнесе. Отец приписал Оззи к неболь­шому агентству «Магна артисте», находившемуся в при­городе Лос-Анджелеса. И если я возражала против выс­тупления, скажем, в Сент-Луисе, настаивая на концерте в Канзас-Сити, они говорили мне:

— Извините, но концерт состоится именно там, пото­му что ваш отец настаивает именно на этом городе.

Они тут были ни при чем, они вообще не занимались интригами, просто отец был значимой фигурой, и все со­гласовывали свои действия с ним. Меня они не слушали. Кто я такая? На дворе стоял 1981 год, и я была всего лишь двадцатисемилетней девчонкой, которая спите вокалистом.

Но на инстинктивном уровне «Магна артисте» не нра­вились мне с самого начала. Они занимались в основном кантри-музыкантами, вроде Криса Кристофферсона, и в жанре Оззи у них не было больше ни одного исполни­теля. Будучи во многих отношениях чрезвычайно наив­ной, я все-таки всегда старалась думать собственной го­ловой, и она подсказывала мне, что «Магна» — совсем не то, что нам нужно. Поэтому, когда Билл Элсон позвонил, я сказала:

— Отлично, приходите к нам на концерт.

Он пришел, и какое-то время провел с нами. Он летал вместе с нами по разным городам и разговаривал с Оззи и другими музыкантами. Мы привыкли к нему, а потом и полюбили его.

Он был старше нас. Ему было около сорока. Добропо­рядочный семьянин, в неизменном костюме с галстуком, он всегда выглядел безупречно. Даже в Неваде он пред­стал перед нами в таком же виде. Но для меня было важ­нее то, что он безумно хотел представлять интересы Оззи, хотя был в курсе ситуации с отцом и имел представление о его нраве.

Наконец я рассказала Дону, что этот человек из Ай-си-эм хочет заниматься делами Оззи, и что я хотела бы встретиться с ним. Отец ответил, что «подошлет кого-нибудь из своих ребят». И вот приезжает этот итальянец Джонни Ф. (а может, Джонни К. или Джонни Л.) и пер­вое, что он делает, показывает мне пистолет на ноге — видимо, на тот случай, если я плохо понимаю, с какой целью он сюда прибыл. Я должна была испугаться и сде­лать все так, как хотел отец. Всю нашу встречу он проси­дел не проронив ни слова. Эти люди вообще никогда не говорят. Тут Билл называет гораздо более высокий уро­вень продаж билетов, который он берется обеспечить. «Контракт со мной принесет Оззи гораздо больше де­нег, — говорит он, — а я организую его концерты всюду, где вы захотите. Я буду работать на вас». Мне понрави­лись его слова, в них был здравый смысл. Я позвонила отцу и сказала, что мы хотим сменить своего агента и что я хочу, чтобы он встретился с Биллом Элсоном.

— Не думаю, что я слишком впечатлил вашего отца, —сказал мне Билл, который позвонил сразу после встречи с ним. Билл мог быть кем угодно, хоть главой ЦРУ, это не имело для отца никакого значения. Он понимал, что не сможет контролировать его действия. В результате всю их встречу в отеле «Хелмсли Палас» он пролежал на по­стели, одетый в белый махровый халат, а Билл сидел на стуле подле него.

  • Он козел, придурок, просто schmuck*. Нам и без него хорошо.

  • Но он нравится Оззи, Дон. Мне он тоже нравится, а в дороге кто-то же должен нами заниматься. Мне нуж­но общаться с кем-то.

  • Нет, он все-таки козел.

Но в конце концов отец согласился на Билла, потому что Оззи с ребятами настаивали, что наши интересы нуж­но представлять лучше, а Билл пообещал, что будет дер­жать Дона в курсе происходящего. Самое интересное, что все — я, Билл и сам Дон — знали, что на самом деле все будет по-другому.

История с голубем получила свое продолжение, и очень скоро из публики на сцену стали кидать какие-то вещи специально для Оззи. Это были дохлые лягушки, змеи и крысы. В Рио кто-то даже кинул на сцену живого цыпленка. Японцы вели себя вежливее, и однажды пос­ле концерта мы подобрали на сцене завернутого в плен­ку приготовленного цыпленка, которого с удовольстви­ем съели в раздевалке. Но это случилось много позже.

История с летучей мышью стала частью мифа о самом Оззи. Все произошло во второй половине турне. Мы вы­ступали в Де Муане, штат Айова, в самом сердце Средне­го Запада, где никогда не бывает происшествий. И вдруг кто-то кидает на сцену летучую мышь.

Оззи решил, что она резиновая, схватил ее зубами и откусил ей голову, но она оказалась не только настоящей — она была живой.

Поняв, что у него во рту кровь летучей мыши, я очень испугалась, и сразу после концерта мы поехали в мест­ную больницу, чтобы сделать укол против бешенства, а это огромный шприц размером с сигару, содержимое ко­торого вводится прямо в живот.

На следующий день мы сидели в занюханном гости­ничном номере в центре кукурузной столицы Америки и включили телевизор, чтобы посмотреть новости. И тут началось. Никого не интересовало, что происходит во всем мире, главное — новости из Айовы, где во время концерта Оззи Осборн откусил голову у летучей мыши. Мы смеялись до потери сил. У некоторых групп суще­ствуют целые отряды пиарщиков, которые добиваются, чтобы об их музыкантах написали хоть несколько строк на какой-нибудь девяносто седьмой странице местной га­зеты. Мы даже никуда не звонили — я и так опасалась, что где-нибудь всплывет этот кадр с концерта. А вскоре происшедшее стало новостью номер один во всем мире. Публикации в прессе были крайне отрицательными. В ре­зультате нам запретили выступать от Бостона до Батон-Ружа. Нам не разрешили выступить даже в Лас-Вегасе, главном центре разложения человеческой личности. По­разительно, как слухи могут превратить людей в идиотов, готовых верить чему угодно. Многие власти предержа­щие — мэры, губернаторы — включились в охоту на нас, они делали все, чтобы запретить нам выступать. Мне это напомнило игру «Испорченный телефон». Самой абсурд­ной выдумкой было, что мы на концертах приносим в жертву собак. Толчком к распространению этой глупос­ти, видимо, послужило то, что я возила с собой Мистера Пука, своего йоркширского терьера, и Боунхеда, собач­ку, которую мы подарили Рэнди. Джет был слишком крупным, чтобы возить его с собой по разным городам. В конце 1981 года мы играли в Форт-Лодердэйле, на по­бережье Флориды. Однажды Рэчел забыла ключ от отеля в одном из кафе. Она не сказала мне об этом, а просто взяла дубликат на ресепшен. И вот после концерта я укла­дывала вещи — рано утром нас ждал перелет в Нью-Йорк, а оттуда уже в Англию. Я нервничала, потому что группа должна была выступать на фестивале в Порт-Вэйле, не­подалеку от того места, где Оззи жил в Стаффордшире, и я знала, что Тельма и его дети будут на концерте. Там же со­берутся все английские журналисты. Так что, вставляя ключ в замочную скважину, мыслями я была где-то дале­ко и не обратила внимания на трех парней, которые, как мне показалось, возились с системой пожаротушения.

 

* Идиот (идиш).

 

 

И только в самолете я поняла, что нас обворовали. Оззи дремал, и, чтобы убить время, я открыла коробочку с драгоценностями, нажав на небольшие зажимы. Все было сделано профессионально. Забрали не все вещи, многое они оставили — модные побрякушки, браслеты, бусы и прочую ерунду. Сразу пропажу обнаружить было сложно, просто коробка стала легче, потом я поняла: все по-настоящему ценное пропало.

Рэчел всегда тщательно прятала драгоценности, и при­надлежавшие Оззи — тоже. Для этого она приспособила его носки. Собственно, ценностей у него было немного, разве что золотой крест. Дорожная коробочка от Картье была спрятана в глубине шкафа под одеялом. Я сидела в самолете в полном оцепенении. Я не могла сказать об этом Оззи, но, как только он проснулся, сразу понял: что-то не так.

— Что я такого сделал? — спрашивал он. — Ну какого черта? Что-то снова не так?

Но сказать, в чем дело, я смогла только после того, как уладила все со страховкой. Приземлившись в Нью-Йорке, я позвонила Батью Пателю, специалисту из Лос-Анджелеса. Он в ответ рас­смеялся.

— Прошу прощения, Шарон, но я не оформлял стра­хового покрытия.

Так велел мой отец. А для меня, чтобы иметь зафик­сированное полицией заявление, означало возвращение в Форт-Лодердэйл. А концерт в Порт-Вэйле был для всех нас чрезвычайно важен. Я сказала об этом Оззи только в «конкорде» по дороге в Лондон, поскольку не хотела, что­бы это решение пришлось принимать ему. Он только схва­тился за голову.

Я потеряла все, потому что бизнес дышал на ладан, а я знала, что, оставив драгоценности дома, я добровольно отдам их прямо в руки отцу, который либо продаст все, либо подарит своей подружке. Я решила взять их с со­бой. Там были три пары разных «Ролексов» и пять раз­ных «Картье», а кроме того, мои алмазные сережки и кол­лекция колец. Всего было украдено примерно на полмил­лиона долларов, включая некоторые вещи Оззи, хотя кое-что из его ценностей позднее обнаружилось — то, что Рэчел взяла с собой в Лос-Анджелес.

 

11. ГОРЕЧЬ ПОТЕРЬ

 

Однажды в марте 1982 года мы вновь оказались во Флориде. Мы ехали всю ночь из Ноксвилля, штат Тенне-си5 в Орландо, где нас ждало выступление на фестивале в паре с группой «Форинер». Вдруг забарахлил кондицио­нер, и водитель посоветовал нашему роуди попробовать решить эту проблему, обратившись в компанию, у кото­рой мы арендовали автобус, тем более что мы все равно будем проезжать мимо их офиса. Почему бы не остано­виться там? Я ничего об этом не знала. Когда мы сади­лись на автобус в Ноксвилле, я устроилась в хвосте и от­ключилась, хотя Оззи пошел спать позже. Я не знала и того, что водитель взял с собой в кабину свою жену, си­девшую рядом с ним на кресле, которое в шутку называ­ют «местом для стрелка». Если бы меня спросили, я бы этого не разрешила: когда дорога дальняя, автобус пре­вращается на время в твой дом, и менее всего тебе хочет­ся, чтобы твоим туалетом пользовался кто-то еще. Мой принцип: никаких незваных гостей.

Оззи уверяет, что пошел спать не раньше шести часов. Я помню, как он рассказывал мне, что Рэнди хочет за­бросить рок-н-ролл и вернуться в колледж, на что Оззи ответил ему: «Еще пара альбомов, и ты сможешь купить себе собственный колледж». Проснулась я от страшного удара, который выбросил меня в проход. «Авария!» — подумала сразу я. Какое-то время тряска и шум продолжались, а потом я выглянула в окно. Вокруг было зеленое поле. Тут начался крик. Оззи был уже на ногах и пытался открыть дверь, ведущую из хвостовой части в- автобус, но, когда это ему удалось, я увидела только часть прохода, потому что посредине он загибался в сторону. По полу были разбросаны какие-то вещи, и понять, что произошло, было невозможно.

Тут я почувствовала странный запах, и тут же Оззи за­орал мне: «ИЗ АВТОБУСА! ДАВАЙ!»

А дальше я увидела Руди, который махал поднятыми вверх руками и кричал: «Рэнди! Рэнди!»

Тут я выскочила из автобуса на траву. Кругом люди, стоящие на коленях, все плачут. Я начинаю понимать, что мы находимся по­среди поля, неподалеку замечаю что-то вроде посадоч­ной полосы и разбросанные то тут, то там небольшие са­молеты, а также белый, построенный в колониальном стиле домик, объятый пламенем.

Я кричу: «Что случилось?!» И вижу Джэйка, нашего роуди. Я кричу ему: «Где Рэчел? Где эта чертова Рэчел?» А он отвечает мне, что Рэчел вместе с Рэнди только что погибли во время аварии самолета. Я стою молча, держа в руках туфли, и хочу запустить ими в него. Я ничего не по­нимаю. Самолет? И что это за запах горючего повсюду?

Оззи кричит, что в горящем доме человек, хватает ог­нетушитель, который находился в автобусе, и устремля­ется к дому. И только тут я начинаю что-то замечать: по­всюду разбросаны обломки самолета вперемешку с фраг­ментами человеческих тел. Я никак не хочу понять то, что вижу своими глазами, и все спрашиваю у окружающих: «Что случилось? Что здесь случилось?» Но все только от­махиваются. Не помню, сколько времени прошло, пока до меня окончательно дошло: Рэнди и Рэчел погибли. Их больше нет. Но я все равно отказывалась это понимать. Я кинулась к другому дому, который когда-то был фур­гоном на колесах. Он не горел, и я хотела позвонить и позвать на помощь. Внутри какая-то женщина умывалась, а мужчина говорил по телефону. Речь шла об автобусном кондиционере, который необходимо починить.

Я пыталась объяснить, что рядом пожар, что надо зво­нить пожарным и что наш автобус пострадал в аварии, а человек в ковбойской шляпе продолжал говорить о кон­диционере. Я умоляла их дать мне телефон, а они стояли и ничего не хотели предпринимать. А пожар был всего в сотне ярдов от них. Почему он не помогает тушить его? Почему она не бежит туда?

Когда, наконец, я добираюсь до трубки, первый, кому мне приходит в голову позвонить — это мой отец. Я что-то мычу, пытаясь объяснить, где нахожусь и что нам нуж­на помощь. Я спрашиваю у женщины: «Где я?» Но у нее столь сильный южный акцент, что я не могу понять ее. К тому же она так медленно говорит, а я все еще не верю своим глазам. Я растеряна, не понимаю, где мы находим­ся, пытаюсь хоть как-то совместить в голове все, что я только что узнала.

Как выяснилось, у автобусной компании был также парк самолетов и вертолетов, а у нашего водителя были еще и права летчика. Когда посреди ночи он заехал сюда, чтобы попросить починить нам кондиционер, то решил взять са­молет и сделать два-три круга в небе. Он выбрал один из самолетов и взял с собой пару человек «прокатиться».

— Еще кто-нибудь хочет полетать? — спросил он.

И Рэнди с Рэчел изъявили желание.

Чего я никак не могу понять: зачем они сели в этот чертов самолет. Что им там было нужно? Рэчел не люби­ла летать. Рэнди тоже.

Но, так или иначе, они оказались в самолете, а жена водителя осталась на земле понаблюдать за полетом. Она стояла неподалеку от автобуса, и он мог видеть ее из ка­бины самолета. Наверное, он решил убить ее и спикиро­вал, направив самолет прямо на нее. Во всяком случае, потом я узнала, что они находились в стадии развода. При вскрытии в его организме обнаружили следы кокаина, и, как я узнала потом, он уже был виновен в чьей-то гибели во время аварии вертолета, которым управлял. Тем не ме­нее, находился на свободе.

Потом все говорили: «Надо же, он снова сделал то же самое», — стараясь сконцентрироваться на его проступ­ке и как бы забыть о погибших.

Но забыть невозможно. Я никогда не смогу забыть. В тот ужасный день погибли два человека, которых я лю­била, как родных. Я никогда не смогу их забыть.

Человек из объятого пламенем дома, в который вре­зался самолет, был отцом той женщины в трейлере. Трей­лер служил офисом аэродрома. Самолет, задев наш авто­бус одним крылом, которое разлетелось на части, изме­нил направление и понесся прямиком на дом. Старик, живший в доме, был глухим, он не понял, что произо­шло, и не увидел, что гараж, пристроенный к дому, заго­релся. Оззи кричал и махал ему руками, что нужно выби­раться из дома, а он, думая, что это какой-то сумасшед­ший, лишь материл его и гнал прочь. Наконец, поняв, что к чему, он сам выбрался из дома через черный ход.

Когда приехали полиция и пожарные, мы уже разо­брались в том, кто находился на борту самолета. Это были водитель, Рэнди и Рэчел. От их тел остались лишь фраг­менты, разбросанные повсюду. Местные жители, а в ма­леньких южных городках, как правило, все знают друг друга, ополчились против нас. Все только и говорили, что мы тупые рок-н-ролыцики, что мы здесь все им истопта­ли, разбили самолет и автобус. И никто даже не упоми­нал истинного виновника, а только хотели, чтобы мы поскорее убрались из города.

Странность заключается в том, что Рэнди и Рэчел не­долюбливали друг друга. Рэчел называла Рэнди малень­ким белым ублюдком. В то время мы не могли позволить себе держать костюмера, поэтому Рэчел стирала и глади­ла и при необходимости чинила концертные костюмы. Она была особенной. Мы с Оззи обожали ее, она обожа­ла нас. Она заботилась обо мне так, как никто в жизни, она была для меня матерью. И вот по иронии судьбы они с Рэнди погибли вместе. А Рэнди, как я уже говорила, хотел забросить рок-н-ролл и пойти учиться. И Рэчел тоже говорила, что это ее последнее турне. Рэчел было пятьдесят восемь лет. Она очень устала, у нее побалива­ло сердце, она согласилась съездить в турне, чтобы за­работать денег для церкви, куда регулярно ходила. Она собиралась купить для нее электрическую печатную ма­шинку.

Заставив старика выбраться из горящего дома, Оззи бросился ко мне. Мы обнялись. Нас трясло. Мы плакали и дрожали всем телом. Мы все еще не могли до конца осознать случившееся. Мы, как и все остальные, были потрясены.

Все хотели поскорее уехать, но, поскольку в катастро­фе погибли люди, нам пришлось остаться и помочь офор­мить необходимые в таких случаях бумаги. А потом мы уехали, чтобы сообщить Долорес, маме Рэнди, что про­изошло. Сперва мы позвонили ей, и ее зять, муж сестры Рэнди, поинтересовался, осталось ли что-то от тела. УДо-лорес было трое детей — два мальчика и девочка. Рэнди был для нее светом в окошке. Она многому его научила: нотной грамоте, играть на фортепьяно, гитаре, записы­вать музыку на бумаге. Ей он был обязан всем, что знал и умел. Рэнди, этому талантливому, яркому молодому че­ловеку, едва исполнилось двадцать пять лет.

Двое похорон на одной неделе, таких непохожих. С Рэн­ди прощались в Лос-Анджелесе, а похоронили в Сан-Бер нардино, в Калифорнии. На фоб положили его фотогра­фию, а также фотографию, где они сняты вместе с Оззи на концерте в Сан-Франциско, ту самую, которая так мне всегда нравилась. Церковь была заполнена до отказа. Пришло много молодых ребят, музыкантов, его школь­ные друзья. Все оплакивали этого красивого молодого парня, ушедшего от нас в самом расцвете лет. Его род­ные — мать, сестра, брат, подруга Джоди — были в чер­ном и держались, как могли. Все рыдали. Все вокруг слов­но превратилось в море слез.

А потом хоронили Рэчел — в ортодоксальной баптист­ской церкви для черных. Все вокруг плакали, словно ти­хая жалоба поднималась к Богу. Черных одежд не было, люди пришли в белом или в цветастых платьях. Хор пел госпелы. Все было совсем по-другому. Собрались потря­сающие, искренние, полные душевного тепла люди, лю­бившие ее всем сердцем. Рэчел рассказывала о нас с Оззи в приходе, и мы чувствовали, что нас знают, что нас окру­жают друзья.

Я вспоминаю их обоих каждый день, и мне так жаль, что Рэчел не увидела моих детей.

Мы отменили все концерты на ближайшие две неде­ли и отправились в дом Говарда Хьюза. Томми Олдридж поехал с нами. А Руди решил побыть с семьей. Он был родом из небольшого городка и играл какое-то время в одной группе с Рэнди. Мы все были совершенно выбиты из колеи, а мне еще предстояло найти Рэнди замену.

Отец с мамой прилетали на похороны. Смерть Рэнди и Рэчел не стала для них ударом — Рэчел ведь была всего лишь прислугой, не больше. Я никогда не рассказывала им о том, что случилось, они и не спрашивали. Они лишь знали, что это был несчастный случай, в котором двое по­гибли. Да и прилетели они не для того, чтобы выразить свое сочувствие. Их приезд объяснялся совсем другими причинами. На следующий же день после похорон отец постучался в дверь моего коттеджа. На нем был белый махровый халат.

— Как идет турне? — спросил он.

Никаких слов сочувствия — «Я мысленно с вами, ре­бята...» или чего-нибудь подобного.

  • Деньги у тебя с собой? — продолжил он.

  • О каких деньгах ты говоришь, Дон?

  • О деньгах, которые вы заработали во время турне.

  • Ах, во время турне!

Понятно было, что он имеет в виду деньги, которые я копила и складывала в дорожную замшевую сумку. Там было порядка пятидесяти тысяч долларов. Эти деньги он должен был заплатить Оззи.

— Эти деньги принадлежат Оззи.

  • Шарон! Отдай мне эти чертовы деньги!

  • Это надо обсудить. Ты не имеешь на них никаких прав.

— О чем ты говоришь?! Немедленно давай их сюда!

Я иду в свое бунгало, возвращаюсь с сумкой и направ­ляюсь прямиком к фонтану.

— Тебе нужны эти чертовы деньги? Получай же их!

Я запускаю руку в сумку, начинаю доставать оттуда бумажные деньги пригоршнями и подбрасывать их в воз­дух. Сотен пять купюр сразу оказываются в фонтане, ос­тальные колышатся в воздухе. Джет прыгает, пытаясь поймать их. Он думает, это какая-то новая игра, а отец на четвереньках собирает одну за другой эти зеленые бумаж­ки, ругается, но собирает, набивая ими карманы, выгре­бает их из фонтана. Из другого бунгало я слышу смех. Это хохочут Оззи и Томми, высунувшиеся из окна, которое они распахнули на крики отца. Они заходятся от смеха. Халат отца настолько короток, что всякий раз, как он

нагибается за очередной купюрой, оголяется его волоса­тый зад, на котором играют лучи утреннего солнца.

Я не планировала ничего такого заранее, но чувствова­ла, что подобное может произойти, и смутно рисовала в своем воображении, как сожгу эти деньги у него на глазах, чтобы он видел, как чертовы банкноты превращаются в пепел. Но осуществить это было бы слишком сложно да и вряд ли из этой затеи что-нибудь вышло. К тому же я была слишком уставшей и измученной. Я понимала, что денег Оззи нам не видать, и хотела только одного: чтобы подоб­ное не повторилось. Наверняка отец это тоже понимал, поскольку на протяжении последних месяцев я не выка­зывала ему никакого уважения. Когда мы говорили по те­лефону, весь разговор состоял из «чего тебе нужно?», «хо­рошо» и «пока». Наши отношения разладились в 1979 году после истории с Джеффом Линном и когда я узнала о его любовнице. Но только из-за этого я бы не восстала против него. Нет, дело было в его лицемерии. Он судил людей и их поступки с точки зрения высокой морали. У нашего адвоката Мартина Мэчета кроме жены и троих детей была еще любовница ирландка, так отец просто рвал и метал. Как это отвратительно, заявлял он, невозможно понять, как Мэчет может так поступать с матерью своих детей. Но сам-то он поступал точно так же.

Наши отношения пошли к чертям, и с каждым днем я узнавала об отце все новые и новые вещи. Люди, видя, как наши отношения разладились, перестали держать язык за зубами. Раньше никто не смел ничего сказать об отце, все боялись его и думали, что своя рубашка ближе к телу.

Я занималась тем, чем должна была, — искала замену Рэнди. Сделать это было сложно. Большинство гитарис­тов являются лишь приложением к собственной гитаре. У Рэнди все было не так — гитара казалась частью его души. Его музыка шла из сердца, он никогда не пытался с кем-то соревноваться в умении играть.

Мы вынужденно прервали крупное турне. С кого мож­но было начать поиск? Прежде всего я позвонила Гэри Муру. Безрезультатно. Тогда я стала звонить всем знако­мым американским гитаристам, но все они начинали раз­говор с оплаты, каждого в первую очередь интересовало, сколько он получит за работу. Тогда я позвонила ирланд­цу Берни Тормэ, и он сказал, что поможет.

Я была полностью опустошенной. Я уже знала, что скоро уеду отсюда. Смерть Рэчел сделала мой отъезд не­избежным. Она и так все последние месяцы потихоньку собирала мои вещи, то, что не было необходимо мне ежед­невно, — коллекцию пластинок, всякие мелочи. Я пе­чально смотрела на интерьеры основного здания. Сколь­ко всего я купила в этот дом и как гордилась своими при­обретениями. Теперь я не могла взять с собой ничего. Я лежала в постели, уставившись в потолок, вспоминая, что чувствовала пять лет назад, впервые попав в этот дом, казавшийся мне сказочно красивым и совершенным, как я просыпалась от смеха, доносившегося из кухни. Я вста­вала и шла туда, а Рэчел уже кормила завтраком Оззи, он оборачивался, и его лицо при виде меня светлело и рас­плывалось в улыбке. Он всякий раз рассказывал что-то смешное, и мы все вместе хохотали, а Рэчел неизменно говорила с присущей ей протяжностью: «Прямо не знаю, что с вами делать, мисс Шарон...»

Однажды вечером я заметила, что мои книги стоят как-то не так. Лучи заходящего солнца освещали их, и мне показалось, что они стоят неровно. Тогда я, будучи акку­ратисткой, встала, чтобы поправить их. В одной из книг явно что-то лежало. Я достала ее, открыла и обнаружила там пакет с белым порошком. Я смотрела на порошок и думала: «Господи, во что он превращает Оззи, что он сделал с этим долбаным води­телем автобуса, из-за которого погибли Рэнди и Рэчел!» Я взяла листок тетрадной бумаги и высыпала на него со­держимое пакета. Вот он, поблескивающий на солнце кокаин... Я распахнула окно так широко, как только смог­ла и позвала Оззи, который сидел вместе с Томми в со­седнем бунгало. Он вышел во двор и увидел, как я высу­нулась из окна с листком бумаги в руке, на котором на­сыпана кучка белого порошка.

— Только не надо... — начал он, понимая, что сейчас произойдет. Это был один из тех моментов, когда пре­красно понимаешь, что сейчас произойдет, когда уже мысленно видишь сцену, которая предстанет перед тобой через секунду наяву.

Я спрашиваю: «Ты не это ищешь?» — а он медленно идет по двору, вытянув руки вперед, и твердит: «Нет, не надо, не надо...» Томми Олдридж стоит поодаль, обхва­тив голову руками, и тоже говорит: «Нет, Шарон, не надо, не делай этого».

И тут я дунула. Но одного раза оказалось недостаточ­но, я дула и дула еще, пока весь воздух не пропитался этим порошком, будто снег пошел, а Оззи метался по двору, пытаясь поймать хоть часть того, что падало на землю. И тут к нему присоединился Джет, решив, что это новая игра. Он нюхал порошок, лизал его, а потом полез в фон­тан, чтобы попить воды, и вновь начал слизывать поро­шок с земли. И вдруг он начал гадить. Он бегал по дво­ру, слизывая и слизывая порошок, и при этом непрерыв­но гадил, оставляя за собой повсюду след желтоватого цвета. Возможно, к порошку было примешано слаби­тельное, не знаю, но весь остаток дня он все продолжал и продолжал лизать порошок, который на вкус был про­сто ужасен. А я хохотала. С того ужасного дня я смеялась впервые. Я все время кричала Оззи: «Смотри, смотри, что делает Джет, — который, как безумный, носился весь в порошке и дерьме. — Если это происходит с собакой, что будет с тобой...»

В конце концов, Оззи был не столько зол, сколько сму­щен тем, что я раскрыла его тайник, и расстроен тем, что все досталось Джету, а не им с Олдриджем, и, вместо того чтобы нюхать эту гадость, они вынуждены были пробол­тать весь вечер. Я расстроила их планы на уик-энд. Надо было бы заставить их привести двор в порядок, но я сжа­лилась над ними.

Не знаю, как мы выдержали несколько недель, завер­шавших турне. Я поставила шотландца Бобби Томсона, техника бас-гитары, на место роуди, и это стало един­ственным светлым моментом после трагедии. Он оказал­ся прекрасным человеком, ставшим на всю жизнь близ­ким другом для нас обоих, как и вся его семья.

Оззи хотел вообще отменить оставшиеся концерты, и мне, чтобы переубедить его, пришлось сказать: «Черт тебя побери, Оззи, Рэнди хотел бы, чтоб ты доиграл турне до конца».

Оказалось, что нас готовы были поддержать многие. Ребята из Эй-Си/Ди-Си предложили свою помощь. Вер­ни Тормэ, ирландский гитарист, которого я нашла, про­держался две недели. Трудно просить о большем челове­ка, заменяющего только что погибшего музыканта. Ему было тяжело. Когда мы выступали в «Медисон-Сквер-гарден», ему пришлось играть, глядя на растянутые пря­мо перед ним плакаты «Рэнди Роудз, покойся с миром». Как можно такое вынести? Но две недели он помогал нам, как мог, и я у него в долгу по гроб жизни, потому что, прерви мы тогда турне, мы никогда бы больше не верну­лись к концертной работе. Потом его место занял парень из Сан-Франциско. Это был музыкант группы «Найт Рейнджер» Брэд Гиллис, который продержался до самого конца американского турне, а потом поехал с нами в Японию и Европу. И толь­ко потом мы нашли постоянную замену Рэнди в лице Джейка И. Ли, известного как Джейки.

Каждый год девятнадцатого марта мы посылаем цве­ты на могилы Рэнди и Рэчел.

Рэнди всегда мечтал получить классическое музыкаль­ное образование, теперь его мать учредила на деньги, по-прежнему поступающие на его имя, фонд, целью которо­го является помощь начинающим музыкантам в получе­нии подобного образования. Мне все еще трудно видеться с его матерью, она так и не оправилась от удара, а Оззи уверяет, что если бы он не заснул той ночью, то теперь был бы на месте Рэнди. Он абсолютно убежден в этом.

Рэнди очень подходил Оззи как музыкант. Они были одним целым, и, хотя он дымил, как паровоз, он никогда не притрагивался к наркотикам, не пил сам и постоянно убеждал Оззи отказаться от этих привычек. Я все еще слы­шу, как он говорит Оззи своим низким, густым, плохо соотносящимся с его щуплой фигурой голосом: «Зачем ты это делаешь? Это сведет тебя в могилу. Ты просто чок­нутый».

Гибель Рэнди все еще не отпускает Оззи. Он не может больше играть на концертах Crazy Trainпесню, кото­рую они написали вместе, и которая стала их первым хи­том в Америке. Оззи никак не мог ее закончить, пока Рэн­ди не сказал ему: «Классная вещица, давай-ка доведем ее до ума».

Так трудно нам никогда не было. Мы словно оказа­лись в тумане и никак не могли из него выбраться. Я, на­пример, в течение двух лет не могла видеть фотографии

Рэнди или слышать его голос. Я перестала спать в авто­бусе, мне было страшно заснуть, я запретила кому бы то ни было болтать с водителем в дороге. Водитель должен думать только о дороге.

Что же касается Рэчел, то я никогда не теряла столь близкого человека, поэтому постаралась запрятать свои чувства к ней как можно глубже, чтобы не испытывать боли, но внутри образовалась пустота, огромное пустое пространство. Я просыпалась утром и рыдала. Пример­но то же чувствовал Оззи. С тех пор мы постоянно ждали беды, и никто, кроме переживших это вместе с нами, не понимал нас. Только Томми и Руди, наши музыканты, и Бобби и Пит из технической бригады. Только у них и у нас с Оззи сжималось от боли сердце, когда мы, случай­но подняв глаза, встречали все помнящий и все понима­ющий взгляд.

В середине американского турне Оззи вплотную за­нялся бракоразводным процессом. Он согласился со все­ми требованиями Тельмы, но она все никак не подписы­вала главной бумаги, которая стала бы финальной точ­кой в их браке.

Поначалу, думаю, Тельма верила в мой роман с Рэнди, но на Рождество, после первой части турне, Оззи повез ее и детей на месяц в Вест-Индию, и по возвращении она объявила, что пришлет ему документы на развод.

Оззи сделал мне предложение еще перед отъездом из Англии, как только понял, что его брак с Тельмой рухнул и пути назад для него не существует. Мне было по-насто­ящему жаль его — он очень боялся расстаться с детьми, боялся, что они будут настроены против него и меня. Мы жили в доме моих родителей в Уимблдоне. Он пошел в соседний ювелирный магазин Сэмюэла и купил мне не­большой алмазный солитер. Примерно через год, в июне 1982 года, адвокаты со­общили нам, что Тельма наконец подписала все брако­разводные бумаги, и мы можем пожениться. Мы находи­лись в Лос-Анджелесе, впереди нас ждало турне по Япо­нии, и мы подумали: почему бы не сделать это сейчас. У нас была остановка на Гавайях, мы решили, что поже­нимся там.

У меня не было времени, чтобы купить нечто особен­ное в качестве свадебного наряда, поэтому я пошла в один из магазинов на Сансет и купила вполне традиционное платье — длинное, из шелка цвета слоновой кости, укра­шенное жемчугом. Правда, оно было мне великовато, но я собрала его заколками на спине. А для Оззи я купила белый костюм и бледно-лиловую рубашку.

Присутствовали только наши семьи — мама Оззи, его сестра и мои родители. Я хотела, чтобы и Нана присут­ствовала, но мама была против, сказав, что ее присутствие будет только мешать.

Мы сняли номер в отеле «Хаятт» на острове Мауи, что находится неподалеку от побережья Гавайев, но, приехав туда, обнаружили толпы народа — каждое утро за лежа­ки на пляже разворачивалась нешуточная борьба. Вооб­ще все было настолько ужасно, что Оззи в знак протеста описал с балкона всех, кто оказался поблизости, за что нас тут же попросили покинуть отель. К счастью, в дру­гом конце острова мы нашли небольшой уединенный отель, где было мало народу, а мы почувствовали себя в полной безопасности. Поскольку это была территория Америки, чтобы получить свидетельство о браке, от нас требовалось сдать кровь. Зато потом все прошло как надо. В те времена на Мауи все было совсем не так, как сейчас. Пассажиры выходили со своими вещами прямо на взлет­ную полосу аэродрома, а садиться там могли только не­большие самолеты. Свадьбу сыграли по-домашнему — только мы, наши семьи, ребята из группы и технический персонал. Свидетелем у Оззи был Томми Олдридж, а сви­детельницей с моей стороны — его жена Элисон. Однако радость все-таки смешивалась с печалью. Закалывая бу­лавками свое платье, я представляла, как Рэчел ушила бы его за какие-нибудь десять минут. Мы оба ощущали, что рядом нет людей, присутствие которых нам необходимо. Прошло всего четыре месяца со дня их гибели. Церемо­ния бракосочетания состоялась 4 июля 1982 года на горе, с которой открывался замечательный вид на побережье. Мне было двадцать восемь, а Оззи — тридцать три.

А когда согласно обряду отец вел меня к жениху, он не говорил мне «Надеюсь, ты будешь счастлива» и не спра­шивал, люблю ли я Оззи. Его интересовало лишь, как мы собираемся перевезти весь сценический реквизит в Япо­нию, и насколько успешным может быть турне. Мама же не произнесла вообще ни слова, по крайней мере адре­сованного мне. С моей свидетельницей она переброси­лась несколькими словами.

  • Боже! — сказала Элисон, глядя на руку моей мате­ри. — У Шарон точно такое же обручальное кольцо.

  • Вряд ли, — ответила мама, — мое значительно толще.

Мы пробыли на Мауи одну ночь, и всю эту ночь я под­писывала для отца бумаги, одну задругой. Похоже было, что именно за этим он и приехал сюда. Мать Оззи и его сестра Джин оставались с нами до самого нашего отъез­да, а мои родители уехали рано утром, захватив с собой в Англию часть подарков, ведь именно там мы собирались жить, чтобы Оззи был как можно ближе к своим детям.

 

12. В БЕГАХ

 

Турне по Японии длилось две с половиной недели, а по­том мы сразу вернулись в Англию. Оззи очень хотел видеть детей. Жить в Лондоне нам было негде, поэтому за неиме­нием выбора мы собрались остановиться в Уимблдоне, и, когда у нас изменилось время вылета, я позвонила брату и попросила его прислать за нами машину. И вот мы призем­ляемся в Хитроу. Никто нас не встречает. Наверное, удив­ляться этому не стоило — Дэвид так и не признал моего бра­ка и даже не прислал телеграммы, просто проигнорировав это событие. Даже во время разговора по телефону не про­звучало ни слова поздравления. По приезде в Уимблдон я попросила показать мне наши свадебные подарки — я хо­тела отправить всем благодарственные открытки. Мама ска­зала, что их потеряли во время перелета.

Через день отец с братом предложили Оззи пообедать в пабе. Во время обеда они принялись убеждать его, что я сумасшедшая, что именно из-за меня «ЭЛО» были вы­нуждены уйти от отца, и что ему не нужно беспокоиться, так как они могут легко добиться признания нашего бра­ка недействительным по причине моего сумасшествия, а пока, на время, могут спрятать его от меня.

Вернувшись домой, Оззи сразу же рассказал мне о происшедшем. Он был вне себя: как же так, ты любишь женщину, женишься на ней и вдруг от ее родственников узнаешь, что она абсолютно сумасшедшая. Он знал, что мои отношения с семьей не самые хорошие, он был в кур­се денежных проблем и многого другого, но это был аб­солютно новый для него поворот.

— Ты, наверное, не так их понял, — пыталась я объяс­нить. — Может, ты перепил просто?

Это было настолько невероятно, что даже я не могла поверить, что отец зашел так далеко. На следующий день мы собирались свозить маму в Кент, где она давно хотела побывать и где должна была остаться на послеобеденный чай, но, как только я вошла в ворота ее дома, меня окру­жили собаки. Несмотря на то, что я мало с ними обща­лась, они хорошо знали меня, а я вообще обожаю собак, но тут доберман почему-то подпрыгнул и боднул меня головой, а следом две другие сбили меня на землю и вце­пились мне в руки и ноги. Я кричала и пыталась закрыть руками лицо. Наконец мама вышла из дома и отогнала их. Меня отвезли в соседнюю больницу в Роэмптоне. Оззи исчез, он не мог поверить в происходящее и само­стоятельно отправился в Стаффордшир.

У меня было ранено бедро, а на следующий день слу­чился выкидыш. Я даже не знала, что беременна. Я была в отчаянии от боли, от того, что потеряла ребенка, и поня­тия не имела, как разыскать Оззи. Я сидела запершись в своей комнате, но через два дня Оззи снова появился, мы собрали по чемодану вещей и первым же рейсом вылетели в Лос-Анджелес, где прямиком отправились в дом Говар­да Хьюза. Я намеревалась съехать оттуда.

Я не теряла времени даром. Вещи,'уже уложенные Рэ-чел, можно было сразу сдать в камеру хранения. Обслуга пообещала присмотреть за Джетом и Мистером Пуком. Я не сомневалась, что с ними все будет в полном поряд­ке—я так часто уезжала из дома надолго, что им было не в новинку приглядывать за ними, а выбора у меня не было. Я еще упаковывала свои последние коробки, как появился бухгалтер из офиса, что находился совсем по­близости. Его звали Батью Патель.

  • Шарон, мне нужно, чтобы ты подписала вот эти бумаги.

  • Я больше ничего не подписываю, Батью, — сказала я. — Я уезжаю отсюда.

  • Обещаю, это в последний раз. Ты не можешь не сде­лать этого для отца. Это в самый последний раз.

И чтобы отвязаться от него, я сказала: «Черт с тобой, ладно», — и поставила свою подпись на бланке возврата налогов.

Потом я в последний раз посмотрела с террасы на Го­род ангелов, раскинувшийся подо мной, и повернулась к Оззи.

— Ну вот, нам пора.

Я уехала с двумя чемоданами одежды. Все мои драго­ценности были украдены еще год назад. Наше желтое так­си катилось вниз по извилистой дороге, мои глаза напол­нялись слезами, но я так и не обернулась назад.

Инстинкт подсказывал мне, что нужно поторапли­ваться. Нужно было улететь в Нью-Йорк еще до того, как отец поймет, что происходит. Он тоже находился в Лос-Анджелесе, но в доме Мередит. Сразу по прилете мы от­правились в компанию Си-би-эс, которая занималась распространением дисков Оззи всюду, кроме Англии. Мы заявили, что расстаемся с лэйблом, принадлежащим отцу, и подаем на него в суд, а т^акже будем судиться с Си-би-эс, если компания выплатит ему хоть один цент.

Оказалось, мы ненамного опередили Батью, который тоже срочно вылетел в Нью-Йорк и объявился в Си-би-эс часом позже, чтобы предъявить права на деньги Оззи,

которые компания удержала из его роялти, чтобы вло­жить их в производство следующего альбома.

После этого мы оказались по уши в дерьме. Нам ну­жен был адвокат. Шли дни, и ничего не происходило, мы никому не были нужны, никто ни за какие коврижки не хотел ссориться со всемогущим Доном. Я обзванивала знакомых в поисках информации. Все секретари были у меня в друзьях, а секретари всегда знают все лучше, чем кто бы то ни было, и, по слухам, в Нью-Йорк прилетел не только отец, но и мама. Ее привезли из Лондона, дос­тавили в Си-би-эс, где она слезно умоляла всех понять, что я не в своем уме и сама не знаю, что делаю. От подруг я узнала, что остановились они в отеле «Плаза», так что я позвонила маме и сообщила, что была беременна, но по­теряла ребенка после того, как ее собаки набросились на меня, и что я чувствую себя весьма скверно.

— Я, собственно, и звоню, — сказала я, — чтобы спро­сить, не приедешь ли ты побыть со мной...

Раздались частые гудки. Она повесила трубку.

Я вообще-то хотела поговорить с ней совсем не о моем выкидыше. Я хотела спросить ее: «Что ты делаешь рядом с этим человеком? Он убил в тебе женщину, он унизил тебя, разорил, он не уважает тебя и настраивает против собственного ребенка».

Я хотела еще спросить: «Как ты могла отправиться в звукозаписывающую компанию к людям, которых ты даже не знаешь, и уверять их в том, что твоя дочь воров­ка?» Я не собиралась требовать от нее чего-то, только хо­тела заставить ее задуматься: как она может быть на сто­роне человека, который пытается уничтожить ее соб­ственную дочь, который ночью будет спать с другой женщиной и который лгал ей на протяжении всей жиз­ни? Разве подобное возможно?

Я понимала, что плохо знаю отца. Романтическая роль любящего мужа, заботливого отца — все это было сплошным притворством, но выяснилось, что я так же плохо знаю маму. Она что, забыла все, что я для нее сделала? Эти телефонные звонки посреди ночи, просьбы погово­рить с Мередит, которой она сама боялась. Мне эта Ме­редит была совершенно неинтересна, тем не менее, я де­лала все, о чем меня просила мама. Чего стоит одна встре­ча в зале «Поло Лаундж»! Наверное, дело в том, что отель «Беверли-Хиллз» всегда был для меня родным домом, своего рода обетованным местом. А метрдотель Нино все­гда всех встречал лично.

— Я зарезервировал для вас ваш любимый столик, — сказал он.

Зарезервировал? Но ни Оззи, ни я ничего не резерви­ровали, тем более что еще несколько минут назад у нас и мысли не было заглянуть сюда. Нас проводили в закры­тый кабинет, мы сели и заказали обед. Нам принесли ог­ромное блюдо салата, который обычно заказывают на обед американцы. Мы только начали есть, как Нино под­вел к нашему столику двух женщин и, выдвинув для них стулья, предложил им сесть. Они уселись, заказали шам­панское и начали изучать меню. Хотя в ресторане не было свободных мест, «Поло Лаундж» — заведение не того уровня, чтобы подсаживать людей к уже занятым столи­кам, я интуитивно почувствовала, что одна из женщин — Мередит, и поняла, что столик зарезервировал отец. Вот почему Нино уверенно посадил нас сюда. Она пришла с подругой, это тоже было ясно. Я была ошарашена. Я впер­вые увидела ее, и меня поразило, что она примерно мое­го возраста. Она сидела по другую сторону столика и с ухмылкой смотрела на Оззи, который только что побрил­ся наголо. Они обе глупо улыбались, а она играла бока­лом шампанского, и на ее запястье я увидела дорогие часы с бриллиантами по всему циферблату, которые надевают на коктейль или званый ужин. Я протянула руку через стол, схватила ее за запястье и сказала:

— Эти часы куплены на деньги моего мужа.
Она попыталась тут же отдернуть руку.

— Кроме того, на обед нельзя надевать вечерние часы, — добавила я, после чего взяла ее бокал шампан­ского и вылила ей на голову.

Затем туда же отправился й" весь мой салат, который тут же съехал ей на лицо и вообще испачкал все вокруг. В заключение я опорожнила на нее содержимое пепель­ницы и, уже уходя, смела со стола все, что на нем стояло.

Меня трясло. Он все еще был женат на маме, и мама все еще прилетала в Лос-Анджелес и обедала в «Поло Лаундж». Как он мог пускать эту женщину на нашу тер­риторию?

Когда мы вернулись домой, Оззи позвонил отцу и спросил:

  • Почему вы не сказали нам? Вы же знали, что мы в Лос-Анджелесе. Кому нужна эта встреча?

  • Не утомляй меня, парень, завянь.

Когда мама повесила трубку в то утро, я поняла, что у меня нет никого, и что с этого момента у меня начинается абсолютно иная жизнь.

У нас с Оззи не было ничего. Ни денег, ни кредитных карточек. Права свои я потеряла, а у Оззи их никогда и не было. Имелись только паспорта. Мы не могли взять напрокат машину, не могли остановиться в отеле. И тут мне в голову пришла мысль обратиться к Биллу Элсону, нашему агенту из Ай-си-эм. Я рассказала ему все как есть: что никто из адвокатов не хочет с нами связываться и что мы в отчаянном положении.

Он на личном опыте знал, что за пройдоха мой отец. Он дал нам денег и нашел адвоката. Когда отец узнал об этом, то послал к нему своих быков, чтобы проучить его, но Билл не тот человек, кто отступает при угрозах или нажиме. Он сделал так, что теперь все знали: Дон Арден грозится его убить. Кроме того, он хочет расправиться со своей дочерью и получить доступ к деньгам, ему не при­надлежащим. Билл решил спрятать нас на острове Хил-тон-Хэд в Западной Каролине, где обычно проводила лето его семья. Это было настолько неожиданное место, настолько неподходящее для людей шоу-бизнеса, что ни мой отец, ни его мафиози никогда бы нас там не нашли.

Каждое утро в Каролине начиналось для меня с рво­ты. Я не могла ни есть, ни пить. Оззи заставлял меня пить маленькими глотками, а я могла думать только о том, что отец крадет деньги у моего мужа, человека, которого я боготворила, который дал мне все, а моя семья пытается уничтожить его. О себе я не думала. Я плакала из-за него. Мне было стыдно за своих родных, безгранично стыдно. Мы жили на острове, пока адвокаты разбирались с на­шими делами. Отец хотел получить за расторжение кон­тракта с Оззи полтора миллиона долларов. Мы должны были расстаться с причитавшимися нам деньгами за мер-чандайзинг, гонорарами за турне, а также авторскими вы­платами и всем остальным. Кроме того, нам надлежало за­писать по контракту еще один альбом, а у Оззи не было ни желания, ни времени писать новые песни. В результате была достигнута договоренность, что он запишет концерт­ный альбом, составленный из песен «Блэк Саббат».

Могли ли мы упорствовать? Вряд ли. Пока Оззи нахо­дился в зависимости от отца, он мог выступать, но не имел права записываться, а долгое молчание музыканта обыч­но заканчивается тем, что о нем забывают. В нашем слу­чае подобная изоляция могла продлиться лет пять, а это целая вечность. Нечто подобное случалось с Джорджем Майклом и Принцем. Мы имели полное право судиться из-за невыплаченных гонораров за концерты, из-за ро­ялти, но у нас не было ни сбережений, ни времени. Мы просто хотели расстаться с отцовским лэйблом, разрубив этот гордиев узел.

Си-би-эс согласилась выдать нам полтора миллиона, чтобы рассчитаться с отцом, в Счет дальнейших доходов, и мы погрязли в долгах. Чтобы вернуть эти деньги, нам потребовалось пять лет.

Надо было подписать договор, и тут отец решил отыг­раться на мне, придумав унизительную и чудовищную пыт­ку — мне пришлось ехать для этого в дом Говарда Хьюза.

Мы с Оззи полетели в Лос-Анджелес, где останови­лись в отеле «Хилтон» — на «Беверли-Хиллз» у нас про­сто не было денег. Рано утром на следующий день мы взя­ли желтое такси и поехали по знакомой горной дороге. Таксист плохо ее знал, и, чтобы не пропустить нужный поворот, резко свернул — нас с Оззи бросило друг к дру­гу. Охранник встретил нас так, будто мы впервые сюда заявились. Никто не сказал нам ни слова. Вся прислуга в доме была новая, но животные нас узнали — их нельзя было заставить не радоваться. И Джет, и Мистер Пук ра­достно прыгали вокруг меня. Появились отец с мамой и Колин Ньюман.

Удивительно, что порой остается в твоей памяти. Пока Колин читал текст контракта, написанный от руки на обычном листке бумаги, я еле сдерживалась, чтобы не чесать многочисленные комариные укусы. Дело в том, что в Южной Каролине был в разгаре комариный сезон, и все мое тело покрылось следами от укусов.

Мама молчала, мне до боли было жалко Оззи, кото­рый всегда симпатизировал ей, а она даже не удосужи­лась поприветствовать его.

Я вошла в дом, где все было куплено мной или сдела­но моими руками. Я любила этот дом, он был частью меня, а теперь у нас с Оззи были только мы сами, и боль­ше ничего.

Колин прочел текст соглашения, и Оззи подписал его. На все про все ушло минут двадцать, после чего мы по­вернулись, и охрана проводила нас к воротам. Мы даже руки не успели Помыть. Потом мы снова сели в желтое такси, ждавшее нас на дороге, и поехали назад в «Хил­тон» мимо отеля «Беверли-Хиллз».

Мы забрали наши чемоданы и полетели в Нью-Йорк записывать альбом Speak of the Devil. Мы чувствовали себя побежденными. Он почти прикончил нас. По своей наив­ности мы оба думали, что никогда больше не встретимся с ним.

Я договорилась о концертной площадке и созвонилась с Руди, Томми и Брэдом Гиллисом. Они собрались и ка­кое-то время порепетировали вместе, после чего дали два концерта, которые были записаны. Все прошло ужасно. Да и как можно выступать, если тебе этого не хочется, если ты делаешь это против своей воли. И потом, Оззи казалось, что, записывая альбом, который ему не дорог, он занимается проституцией. Соответственно и альбом получился так себе, а я все мучилась: как мои родители могут быть такими жестокими по отношению к этому человеку, и ведь именно мне он обязан тем, что познако­мился с этими ужасными людьми.

Отец не раз пытался уговорить Оззи подписать с ним контракт на издательские права. Он присылал к нам сво­их адвокатов, но мы всякий раз не соглашались, и слава богу, потому что на тот момент это стало чуть ли не един­ственным источником'наших доходов. По возвращении в Лондон мы обратились к Ричарду Брэнсону, благодаря которому выбрались из финансовой ямы. Он приобрел издательские права на песни Оззи за полмиллиона фун­тов. Часть денег ушла бывшей жене Оззи и его детям, а также на оплату их учебы. А нам по-прежнему негде было жить, у нас по-прежнему не было машины, и я снова была в положении. Правда, это продлилось недолго. В четыр­надцать недель у меня снова произошел выкидыш. Мы очень переживали, как всегда бывает в таких случаях, но, поскольку я могла легко забеременеть, доктор сказал, что в этом нет ничего страшного.

Во время европейской части турне я старалась упрочить известность Оззи. Я делала все, что только могла для его промоушена. Вообще, если ты имеешь дело с человеком, который зависит от наркотиков или не знает меры в вы­пивке, нельзя переживать из-за него. Если твой музыкант готов принести в жертву этим наклонностям собственную карьеру, ты не можешь нести за это ответственность. Я счи­таю так: он — взрослый человек и должен сам думать о сво­ем будущем, я могу лишь высказывать свое мнение и да­вать советы. Нельзя вкладывать в это собственные эмо­ции, ты — сторонний наблюдатель. С Оззи все было по-другому, ведь я любила его, и неудачи били и по мне тоже. Сегодня, оглядываясь назад, я вижу много забавно­го и веселого в прошлом, но в принципе он всегда вел себя так, словно хотел угробить собственную карьеру.

Возьмем, например, Париж. Глава французской зву­козаписывающей компании приглашает нас на ужин. Мы оба никогда в жизни не видели этого человека, но он орга­низовал подряд три пресс-конференции и массу интер­вью, что было очень любезно с его стороны. И вот мы приезжаем в его частный клуб, вход в который находится в глубине сада. Это деревянная дверь, верхняя часть ко­торой открывается, чтобы охрана могла посмотреть, кто пришел. Понятно, что место это особое, здесь собирает­ся элита. Здесь полно кинозвезд — Катрин Денев, Роман Полански и др. Шеф звукозаписывающей компании очень дружелюбен, куртуазен, мы сидим в его кабинете и потягиваем напитки. Вдруг Оззи поворачивается к хозя­ину и говорит: «Ударь меня». Глава звукозаписывающей компании недоуменно смотрит на него, потом нервно пожимает плечами и с типично французской мимикой отвечает ему: «Я вас не понимаю».

— Ты, козел, — продолжает Оззи, — я тебе говорю:
врежь мне как следует, и прямо по морде.

Француз смотрит с надеждой на меня: «Он ведь шу­тит, да?»

— Я тебе говорю, — не унимается Оззи, — чертов французишка, тресни мне!

Француз явно озадачен и не понимает, что ему делать.

  • Ты что, оглох? — продолжает Оззи. — Я тебе гово­рю, чертов французишка, врежь мне по физиономии!

  • Оззи, ты хочешь, чтобы тебя ударили по физионо­мии? — встреваю в разговор я.

-Да.

Я ударила его по лицу.

— Спасибо, — ответил Оззи, — теперь можно и ужинзаказать.

После такого о Франции можно было забыть.

Еще пример. Дело было в Германии, где музыкальный жанр, в котором выступает Оззи, — бескрайняя нива. Второго подобного рынка сбыта не найти во всей Евро­пе. Немецкая звукозаписывающая компания устраивает неформальный ужин, на который приглашена молодая американская пара, выигравшая радиоконкурс, призом в котором были билеты на концерт Оззи и право отужи­нать в его обществе. После концерта мы все приходим в ресторан, и Оззи словно теряет рассудок.

Он снимает с себя все, кроме носков и ботинок. Пред­ставьте себе эту картину: на нем нет ничего, он залезает на столик, правым указательным пальцем изображает усики, прямо, как у Гитлера, левую руку выкидывает впе­ред в нацистском приветствии и начинает маршировать по столу, выкрикивая «Хайль Гитлер». Потом останавли­вается рядом с местом, где сидит шеф звукозаписываю­щей компании, у которого волЪсы и борода встали ды­бом, берет у него из рук бокал вина, опускает в него свои яйца, пытается взболтать ими вино, а потом ставит бокал назад на стол.

В зале полная тишина. Слышно лишь, как каблуки Оззи стучат по деревянному столу и звон бокала. Все мол­чат. И тут Оззи произносит:

— Все вы здесь — хреновы нацисты. Вы убили шесть миллионов евреев.

Он слезает со стола, садится прямо на шею шефу ком­пании, обхватывая ногами его спину, и говорит: «Поцелуй меня, засранец». А потом притягивает его голову к себе и сует ему язык в рот. Победители конкурса из Калифорнии застыли, словно олени, освещенные фарами автомобиля.

Я делала вид, что подбираю салфетку с пола, потому что не могла смотреть на все это с серьезным лицом. Пе­редо мной была его задница, я даже видела на ней ма­ленькие прыщики, как тут не захохотать? Все наши му­зыканты зажали руками рты, чтобы не рассмеяться. Зато шеф компании не нашел в этом ничего смешного и зата­ил на Оззи обиду, после чего мы несколько лет не приез­жали в Германию. Не ездим мы и во Францию, причем до сих пор. Оззи может выступить где угодно — в Рос­сии, Корее, но только не во Франции. О ней можно за­быть, такой страны для нас не существует.

Распрощавшись с Францией и Германией, мы сели на самолет в Америку, и всю дорогу я рвала несостоявшиеся контракты на мелкие кусочки. Нам надо было побывать в Италии, но сил моих на эту поездку не хватило. Как только мы приезжали в Англию, Оззи сразу же отправлялся в Стаффордшир проведать детей, а посколь­ку жить в гостиницах подолгу было не очень-то радост­но, мы, как только стало возможно, принялись искать дом. Жить в Стаффорде мне не хотелось. Я привыкла к Лондону, это бшл мой родной город, но, дабы избежать обвинений в том, что я препятствую ему видеться с деть­ми, я согласилась. Мы посмотрели несколько домов, но ни один мне не понравился. Тогда Оззи сказал, что знает один дом, который меня устроит и который как раз про­дается. Это был его бывший дом. Что тут поделаешь — я согласилась посмотреть его. Оззи после развода оставил этот дом Тельме, а она теперь решила продать его и пере­браться в Бирмингем. И вот она показывает мне дом, где они жили вместе. Сейчас невозможно поверить, что все это происходило. Не знаю, кому было тяжелее — мне или ей. К счастью, она просила за дом больше, чем мы могли себе позволить...

Единственный способ, каким Оззи мог теперь зара­ботать, были концерты, поэтому мы снова отправились в турне. Сперва по Латинской Америке, потом по Японии и Европе и, наконец, закончили его в Северной Амери­ке. Вскоре дела наши начали поправляться, и, когда мы были в Нью-Джерси, Оззи решил, что я достойна лучше­го обручального кольца, и выделил мне тысячу долларов для покупки бриллианта. Я выбрала камень и отдала юве­лиру вставить его в подходящее кольцо.

Вскоре я обнаружила, что снова беременна, но и на этот раз я потеряла ребенка. Поскольку это был уже тре­тий случай за год, я решила серьезно обследоваться. Мне сказали, что на сроке трех или четырех месяцев шейка матки самопроизвольно открывается, и... Дело было в этом. Врачи сказали, что могут мне помочь. Для этого нужно было наложить швы Широдкара вокруг шейки матки, но делать это можно только через двенадцать не­дель после того, как ребенок зачат, а до этого срока нуж­но сохранять покой. Поэтому в следующий раз, когда я забеременела, нам пришлось отложить турне, я вынуж­дена была лежать в постели и ничего не делать.

Время это было не самым веселым, тем более что Оззи уехал из Англии надолго. Ему посоветовали пожить пару лет за пределами Англии, чтобы не платить британские налоги. А законы (сейчас они уже не действуют) были довольно жесткие. Они позволяли ему приезжать в Анг­лию лишь на несколько дней в году. Не помню уже поче­му, но я решила, что жить мы будем в Антибе. Ни я, ни Оззи не говорили по-французски, но кто-то сказал нам, что тамошний климат очень похож на калифорнийский. Город стоит на берегу Средиземного моря, аэропорт Ниц­цы всего в получасе езды, да и Англия не так уж далеко, друзья могли летать к нам, а Оззи — к детям.

Мы сняли дом на самом берегу, с обслугой (супруже­ской парой) и садовником, и все было великолепно. Мы ходили на рынок в старый город, к нам приезжали мама и сестры Оззи, атакже моя племянница Джина, дочь Дикси. Сама Дикси теперь тесно контактировала с мамой и для меня была потеряна. Именно так всегда поступала моя семья.

Но бывали периоды, когда никто к нам не приезжал, когда Оззи был на гастролях, и тогда мне не оставалось ничего другого, как отдыхать. Я не ездила на машине, я не делала вообще ничего. Так получилось со всеми тремя моими беременностями. Первые три месяца всегда ока­зывались для меня ужасными.

Хотелось бы сказать, что Оззи вел себя безупречно. Но нет, он всегда был порядочной скотиной. Он словно свих­нулся — пил, принимал наркотики, изменял мне. Он по­стоянно был не один. Правда, он не может быть один, не может оставаться один ночью в отеле. У него что-то вро­де клаустрофобии, одиночество пугает его. Я понимаю, что все эти девочки, которых он где-то находил, ничего для него не значили, но все равно было очень и очень больно. К тому же он лгал, но рано или поздно я все рав­но обо всем узнавала. Иногда я звонила, а он отвечал: «Не могу сейчас говорить», и я слышала, как он вешает труб­ку где-то в ванной комнате отеля, потому что слышен плеск воды, а я смотрела на свою трубку и чувствовала, как подступают слезы. Мне было очень одиноко, и я страшно скучала по нему.

Тяжело жить одной в чужой стране, когда и погово­рить-то не с кем, поэтому, много чего передумав, при каж­дой следующей встрече я терзала его расспросами и раз­говорами.

— Да я даже имени ее не знаю, — говорил обычно Оззи, — к тому же я не уверен, произошло между нами что-то или нет.

Это звучало весьма обнадеживающе. Вообще в то вре­мя наши отношения были непростыми. Почти всегда с моей легкой руки между нами возникали стычки, и хотя бить меня, когда я в положении, было нехорошо с его сто­роны, сама я старалась ударить его как можно больнее. Он сам ненавидел себя и спрашивал: «Ну что со мной та­кое?!» Я знала, что в глубине души он любит меня, и это помогало мне выжить.

После того как мне наложили швы Широдкара, я смог­ла вновь поехать в турне с Оззи, и в свой следующий при­езд в Лос-Анджелес я встретилась с представителями Ев-ропейско-Азиатского банка, который шесть лет назад дал мне ссуду на покупку дома Говарда Хьюза. Банк находил­ся в Сингапуре, и эту сделку я подписала за отца. Ссуда была огромной, потому что тогда у него было плохо с деньгами и не было никаких новых поступлений. Все, что от него требовалось, — это ежемесячно выплачивать про­центы (так называемый кредит с шаровым платежом).

Необычная форма выплаты объяснялась тем, что отец «договорился» с одним из менеджеров банка, который в ответ на выгодную систему выплат при приезде в Кали­форнию получал возможность ежегодно останавливаться там за счет отца, который вдобавок снабжал его прости­тутками и устраивал для него встречи со звездами вроде Тони Кертиса. В течение многих лет этот менеджер при­крывал задницу отца, но потом он потерял работу, в дело вступили аудиторы, и отец был, по сути, разорен. Мне заявили, что за шесть лет, что он владел домом, он лишь один раз заплатил пятьдесят тысяч долларов, тогда как сумма долга составляет один миллион семьсот тысяч дол­ларов. Невыплаченные проценты были, конечно же, до­бавлены к цифре начального займа, и теперь настал че­ред рассчитаться, а поскольку у отца таких денег в послед­нее время не водилось, они заявили, что собираются отобрать у него дом.

Как только я съехала, в дом вселилась Мередит. Что же касается моих вещей, которые я поместила на хранение, отец узнал название фирмы, занимавшейся перевозкой, сделал каким-то образом судебное решение и объявил все вещи своей собственностью. Таким образом к нему попа­ли снятые мной пленки, мои пластинки, книги, фотогра­фии, личные письма, одежда и всякое прочее барахло, включая памятные вещи, которые хранились у меня с дет­ства. Все, конечно, пропало, хотя я и могу предположить конечную станцию некоторых из этих вещей. Важнее дру­гое — я не получила назад ничего. Отец не желал видеть в доме ничего из моих вещей, даже животных. Так, Джет был отдан кому-то из группы «Эйр Сапплай», главного источ­ника доходов Дона в последнее время, а Мистера Пука выбросили на ходу из машины прямо в каньон Бенедикта. Кто-то из обслуги умудрился спуститься вниз, найти его и взять себе. Они были милыми людьми, с которыми я про­должала общаться. Именно от них я узнала об интересе к дому со стороны Дадли Мура. Если бы отец успел продать дом до того, как банк наложит на него арест, он мог бы не только расплатиться с банком, но и оставить себе энную сумму. Однако он не предусмотрел одной детали — дом был записан на мое имя.

Если бы речь шла не о доме, он бы нашел выход. Но при продаже дома в Америке хозяин должен присутство­вать при сделке лично, должен подписать нотариально заверенные бумаги, а также предъявить бумаги, удосто­веряющие личность. Чтобы избежать каких бы то ни было проблем, я нашла телефон бизнес-менеджера Дадли Мура и, позвонив ему, объяснила, что владельцем дома, кото­рый их интересует, являюсь я, и что я никогда не согла­шусь переоформить дом ни на чье имя. Потом я позво­нила агенту по недвижимости и сказала ему то же самое, после чего связалась с банком и объявила им, что они могут забирать дом, поскольку я не собираюсь переофор­млять его ни на чье имя. Они так и сделали, и отец не получил ни цента.

Сегодня, когда вокруг проданы многие дома и участ­ки земли, дом Говарда Хьюза стоит, наверное, не меньше сорока миллионов долларов. Мне редко снятся сны, но если я вижу сон, то мне снится, что я снова живу в этом доме, который выкупила, а мои дети — совсем еще ма­ленькие. Я могла бы попытаться осилить необходимую сумму и сама, ведь ценность этого дома выражалась для меня далеко не только в деньгах, и отец знал об этом. Но я даже не стала предпринимать никаких шагов, потому что отец скорее спалил бы дом вместе с моими детьми, чем позволил мне снова жить в нем. Он знал толк в под жогах, и уже прибегал к ним в Лондоне. Доказать ничего так и не удалось, но все знали, что это его рук дело.

Я переступила черту. Мое имя было забыто, и я пре­вратилась в женщину, которую трахают ниггеры (отец принадлежит к поколению людей, которые называли темнокожих ниггерами, а худшее в их представлении — это иметь с черными сексуальную связь). Отец объявил мне войну. Однажды, например, позвонил Дел Фурано, парень, который занимался нашим мерчандайзингом, и сказал, что ему звонил Дон, который просил передать, что он «знает, что мы находимся в Нью-Йорке, и хочет напомнить нам, что Нью-Йорк — очень опасное место, поэтому нам нужно быть настороже». Несколько лет спустя он повторил тот же ход, когда мы были в Лос-Анджелесе. Со мной приехали все мои дети, и он видел нас, когда мы шли по бульвару Сансет. Отелей, где мы могли остановиться, не так уж и много, поэтому он вы­числил, где мы живем, и позвонил прямо в номер. Труб­ку взяла няня.

— Скажи, чтобы они убирались из города, — сказал он, — иначе что-нибудь может случиться с их детьми.

Мы все просто оцепенели. Не думаю, что он хотел про­сто поиграть на наших нервах, этот человек был спосо­бен на все, что угодно.

Мы всегда хотели, чтобы ребенок родился в Англии, поэтому примерно за месяц до срока Пит привез меня из Антиба в небольшую квартиру, которую мы сняли на Кол-лингем-гарденз, совсем рядом с Глостер-роуд в Кенсинг­тоне. Оззи прилетел ко мне, чтобы присутствовать при рождении Эми, он ведь имел право несколько дней в году проживать на территории Великобритании. Она появи­лась на свет 2 сентября 1983 года.

Новый ребенок — новый дом. И мы наконец купили небольшой коттедж неподале­ку от Экклшелла в Стаффордшире. Мы могли себе по­зволить лишь небольшой загородный домик, но в моем понимании у него был один большой плюс. Он был на­шим. Однако в первый же день (мы только въехали и даже не успели разобрать вещи) Оззи устроил пожар. Желая создать для меня уют, он положил в камин слишком много угля, и от сильного огня загорелась крыша. К моменту, когда пожарные потушили огонь, наш дом был похож на головешку, поэтому я решила полностью переделать все внутри. Больше всего мне не нравилась прежняя лестни­ца. Она была какой-то некрасивой и слишком современ­ной. Я нашла в Девоне замечательных плотников, и они соорудили мне широкую лестницу в готическом стиле. Я заказала старинные очаги, и в конце концов получил­ся миленький домик с красивой кухонькой и двумя по­трясающими спальными комнатами, хотя развернуться там было в общем-то негде. Я потратила на него кучу де­нег, потому что хотела жить так, как мне нравилось. А сам Экклшелл был местом ужасным.

Наш дом стоял в стороне, хотя, чтобы подъехать к нему, нужно было миновать соседский дом. У наших соседей не было туалета, ванной и телевизора, поэтому пожилая пара вместо туалета ходила за сарай, причем происходи­ло это, как правило, именно тогда, когда я проходила мимо. Меня это вгоняло в тоску. Женщина напоминала мне жену фермера из картины «Бэйб». На ней всегда был передник, а на ногах высокие резиновые сапоги. Однаж­ды, когда мы устанавливали на крыше телевизионную антенну, кто-то постучал в дверь. Это была миссис Бэйб, которая поинтересовалась, что это мы делаем. Я объяс­нила, но понятнее ей не стало.

В один прекрасный день я с ужасом обнаружила, что потеряла свое новое обручальное кольцо. Я, как безумная, перевернула вверх дном весь дом. Безрезультатно. Я повторила попытку — по-прежнему ничего. А через два дня, разговаривая на улице с рабочими, которые пили чай, я вдруг заметила, что у одного из них, закинувшего ногу на ногу, что-то блестит на подметке. Это было мое коль­цо, застрявшее в одном из углублений рифленой подо­швы его ботинка. Все в грязи, искореженное, но брилли­ант был цел. Я вставила его в новое кольцо потолще, и сейчас оно висит на цепочке на шее у Оззи.

Что же касается деревенской жизни, то она крутилась вокруг паба, и, когда Оззи был дома, мы шли именно туда. Мы играли то в бинго, то в дартс. Никто не хотел заме­чать меня, потому что я была той самой янки, которая увела Оззи у законной жены. К тому же я открыто требо­вала, чтобы он прекратил пить. «В таком виде я не позво­лю тебе вести машину, — говорила я, — ну-ка давай клю­чи мне». В Экклшелле подобных сентенций из уст жен не услышать. Пабы в тех краях вообще открыты столько, сколько времени посетители способны пить, и они до­пиваются до потери чувств. Мне это казалось безумием, особенно применительно к Оззи, у которого все еще не было водительских прав. Но не могла же я ехать в Бир­мингем и жаловаться на него его первой жене.

Я чувствовала себя очень одинокой и забытой. Все вокруг были знакомы с Тельмой, его дети могли запросто заявиться к нам, а я была американской разлучницей. Честно признаюсь, что, когда я выходила замуж за Оззи год назад в Мауи, я не могла представить себе, что буду встречать Новый год в «Красном льве» в компании дам, основным занятием которых является сбор картофеля.

Единственным светлым пятном во всем этом мраке была Фиби, мать Пита Мертона. Пит жил с нами, зани­мал вторую спальню, и, когда он понял, в каком состоя­нии я нахожусь, что мне не с кем слова молвить, он пере говорил со своей матерью, и уже на следующий день она приехала. Все, что я знаю о детях, и о том, как с ними обходиться, я узнала от Фиби Мертон, за что я ей безгра­нично благодарна. На протяжении многих лет она была готова в любой момент бросить все и прийти мне на по­мощь, если я была больна или у меня возникали какие-то проблемы. К слову сказать, через несколько лет коро­лева вручила ей орден Британской империи за то, что она воспитала стольких детей.

В последние месяцы беременности я поняла, как труд­но мне было бы продолжать работать. А карьера Оззи тре­бовала моего присутствия, ведь я была его единственным менеджером. Именно мне приходилось вести перегово­ры о заключении новых контрактов, организовывать кон­цертные турне, нанимать команду техников, налаживать продажу сувениров, следить за тем, как оборудуют сцену, искать группы, которые будут разогревать публику и т.п. Поэтому, как только Эми исполнилась неделя, я пригла­сила в помощницы няню. Линн Сигер всю жизнь зани­малась именно этим, поэтому имела колоссальный опыт. Плюс она была прекрасным человеком, поэтому и сей­час, двадцать с лишним лет спустя, она все еще помогает мне.

Мы открыли офис, состоящий всего из одной комна­ты, неподалеку от Шарлот-стрит, и, когда мне станови­лось одиноко в коттедже, я садилась в лондонский по­езд, взяв с собой Эми, и ехала в офис, а потом проделы­вала тот же путь назад домой в Стаффорд. Я и сегодня словно слышу потусторонний голос, который объявляет: «Станция Стаффорд.! Стаффорд... Стаффорд...»

Эми еще не исполнилось четырех месяцев, когда я выяснила, что снова беременна. В отсутствие Оззи, ко­торый был в концертном турне, жить в Стаффорде одной было невозможно, поэтому я решила вернуться в Антиб на лето. Дом я сняла уже другой, но тоже вполне ком­фортабельный.

Однажды Оззи пошел к врачу. В этом, в общем-то, не было ничего необычного. Он страшно мнителен. Если у него вскакивает прыщик, он боится, что это рак кожи, если у него болит спина, в пору менять ее на новую. Вернувшись из Америки, он пожаловался на то, что плохо себя чувствует, поэтому с утра отправился к врачу. И вот я кормлю Эми разогретой овсянкой, а Оззи, вернувшись от врача, заявляет: «Я хочу кое-что сообщить тебе». Я про­должаю кормить Эми и слушаю его.

— У меня обнаружили инфекцию, — говорит Оззи.

Я молча смотрю на него, потом беру тарелку Эми, тол­стую и полную каши, и изо всех сил запускаю ее в Оззи. Тарелка попадает ему в голову и разлетается на куски, а из рассеченной головы течет кровь. «Боже! Что я надела­ла?!» — думаю я.

Я хотела обнять его и сказать: «Прости, я не права, сейчас поедем к врачу», но не сделала этого. Потому что тут же подумала: да пошел он, сейчас начнет драться, а мне нужно думать о ребенке, которого я жду. Я подхва­тила Эми, которая сидела в высоком детском стульчи­ке, и мы пошли в сад, где Линн в тени деревьев завтра­кала вместе с парой гостивших у нас друзей. Я ничего не сказала им, ни единого слова, а просто попросила Пита отвезти Оззи в больницу. Но Оззи отказался. Он тоже вышел в сад. Вся его голова была вымазана кровью и кашей. Так он хотел подчеркнуть мою вину. У него до сих пор на голове шрам от этого удара. В этом месте у него даже не растут волосы, и сейчас я очень сожалею о своем поступке.

Оззи обладает удивительной способностью привыкать к самым обычным вещам. Он пьет, например, апельсиновый сок только одной марки. Может отказываться от всего, кроме привычного коричневого риса и плодов ман­го. В то время escargof* были его любимым блюдом, и, когда Оззи был не на гастролях, его можно было найти в одном из баров, поедающим в огромных количествах этих моллюсков. Его норма была двадцать — двадцать пять; штук за один раз, и ел он их, пока от него и его одежды не начинало нести чесноком. В Антибе все свободное вре­мя он проводил в гавани в ожидании больших яхт. Ведь именно с помощью моряков он добывал себе наркотики. К нам постоянно наведывались странные личности. Нельзя было смотреть без смеха на их общение, един­ственным стержнем которого были наркотики и совмест­ные выпивки. Я не пила уже больше четырех лет. Что же касалось Оззи, то он пил все больше и больше, постепен­но превращаясь из смешного пьяницы в пьяницу злого, и сколько я ни просила его: «Перестань пить, не делай этого больше, разве ты не видишь, во что ты превраща­ешься?» — Он не останавливался. Просить его бросить пить было все равно, что просить выучить язык хинди.

В нем уживались два человека. Вечером он превращал­ся в подобие Халка, а утром становился милым и мягким человеком, то есть самим собой. Он трогательно ворко­вал со своей маленькой девочкой и приносил мне в по­стель утренний чай. Однажды утром он сильно раскаи­вался и просил прощения за то, что вытворял накануне вечером. Я воспользовалась случаем и взяла с него слово сделать две вещи: продать дом в Стаффорде, переехать в Лондон и лечь в клинику по реабилитации после рожде­ния второго ребенка. «Я не хочу, чтобы дети видели, что их отец алкоголик и наркоман», — сказала я, потому что в моем понимании он таковым и являлся. За месяц до рождения Келли я перебралась в ту же квартиру на Коллингем-гарденз, где жила перед рожде­нием Эми, и занялась поисками дома.. Через две недели приехал Оззи, чтобы снова присутствовать при рождении ребенка, и я повезла его посмотреть дом, который нашла в Хэмпстеде. Это был викторианский таунхаус с садом, не слишком большим, но для коляски места вполне дос­таточно. Оттуда недалеко до парков Хит и Голдерз-Хилл. Там еще многое нужно было привести в порядок, но цена казалась вполне приемлемой, и главное — есть над чем работать.

 

* Улитка (франц.).

С домами у меня всегда так. Стоит мне войти, и я уже сразу вижу, что и как будет. Большим плюсом было и то, что буквально за углом жили Колин Ньюман и его жена Мета.

С учетом всего того, что с нами произошло, было уди­вительно, что мы продолжали работать с бухгалтером отца. Но в то время стоящих специалистов в шоу-бизнесе было немного, и, честно говоря, я боялась расставаться с ним. Я уже потеряла свою семью и боялась потерять Колина и его жену Мету. Мне казалось, что некая преемственность в жизни необходима. К тому же я знала Колина очень дав­но, а его жена долгое время работала у него в приемной, так что мы с ней стали друзьями еще до того, как они по­женились, да и дети у нас были одного возраста. В Эккл-шелле, если я выходила из коттеджа на прогулку, то стави­ла собственную жизнь под угрозу. Если по дороге ехала машина, мне приходилось срочно спасать коляску с ре­бенком. Не было ни дороги, ни тротуаров, ни мест для сто­янки. Не было ничего, кроме глубокой колеи. Жизнь в да­лекой глубинке может быть хороша, если ты любишь не­городскую жизнь или если у тебя большие дети, которые могут занять себя сами, но не тогда, когда у тебя на руках младенец. К тому же летом в загородном доме пчелы чув­ствуют себя, как в собственном гнезде. Келли родилась 27 октября 1984 года. На следующий день Оззи и Пит улетели в Калифорнию, в Палм-Спрингз — Оззи сдержал слово и лег в клинику, чтобы лечиться от своих пристрастий.

До того как я прочла где-то о Центре Бетти Форд, где люди лечились от алкоголь­ной и наркотической зависимости, я понятия не имела о существовании Общества анонимных алкоголиков или двенадцатиступенчатой программе лечения, а также фи­лософии этого движения. Я знала лишь, что там помога­ют людям избавиться от их пагубных привычек. У Оззи была такая проблема, поэтому я и послала его туда на ле­чение. Дело было не только в поставленном ему ульти­матуме. Он и сам прекрасно понимал, что что-то уже надо предпринять.

 

13. ПАЛМ-СПРИНГЗ

 

Палм-Спрингз находится в двух с половиной часах езды от Лос-Анджелеса. Оззи положили в клинику, как минимум, на шесть недель. Пит был с ним, пока Оззи устраивался, а потом уехал. Оззи понятия не имел, что его ждет. Я что-то читала об этой клинике, и то один раз, а он не сделал и этого. Он думал, его будут учить, как пить в рамках разумного. Он не ожидал, что полумеры здесь применять к нему никто не будет, что ему придется отка­заться от выпивки полностью. Не предполагал он и того, что ему придется делить с кем-то комнату и помогать обслуживающему персоналу в хозяйственных делах. Но такова политика клиники, и для Оззи это стало настоя­щим уроком.

Первые две недели ему разрешали звонить мне сколь­ко угодно. Потом только раз в день, пять минут из теле­фона-автомата. Я прекрасно помню наш первый разго­вор. Первые дни после рождения ребенка так насыщены заботами, а рассказать хочется обо всем и, конечно, услы­шать что-то в ответ, так что этот разговор был похож на взрыв эмоций. Мы никогда еще не были врозь так долго с тех пор, как я взяла на себя менеджмент в 1980 году. На ранней стадии беременности, когда я не могла ездить с ним на гастроли, мы хотя бы имели возможность подолгу говорить по телефону. Где бы он ни находился, мы каж­дый день общались с ним и продолжаем делать это и се­годня. Главным вопросом для меня был: «Когда я могу на­вестить тебя?» — «Через месяц», — ответил Оззи. А рань­ше я бы и не смогла этого сделать при всем желании. Взять младенца на борт самолета, пока ему не исполнится хотя бы шесть недель, я бы никогда не рискнула.

К поездке я стала готовиться сразу, как только почув­ствовала, что к этому готова Келли. У меня были боль­шие сложности с кормлением, и, как выяснилось, у нее была аллергия на мое молоко, и после кормления ее по­стоянно рвало. Я хотела снять что-нибудь месяцев на шесть, пока дом в Хэмпстеде не будет готов к нашему приезду. Еще нужно было найти место, где группа Оззи могла бы репетировать, и мне пришла в голову мысль от­правиться в Палм-Спрингз, который я хорошо знала и любила. Город художников и скульпторов, и в 1984 году он еще не был перенаселен. Я провела там несколько уик­эндов с подругами, и воспоминания оставались прият­ные. Пока Англия готовилась к зиме, мы наслаждались сухостью и теплом, которое мне так нравится.

Первым делом мы позаботились об отеле. Мы — это я, тринадцатимесячная Эми, новорожденная Келли, няня и Тони.

Мы обосновались там за неделю до того, как Оззи раз­решили повидаться со мной, и пока то да се, Оззи как раз и позвонил из клиники. Меня попросили приехать и по­говорить с самим Оззи и его врачом.

Не помню уже сегодня, чего я ждала от нашей первой за шесть недель встречи. Помню лишь, что меня пере­полняли эмоции. Я ужасно устала — роды, переезд, по­стоянное недосыпание и сбой биоритмов, но подвести Оззи я не имела права. Однако, когда мы обнялись, Оззи был каким-то отстраненным, а у меня страшно забилось сердце. Сегодня я уже не помню, сказал ли он мне что-нибудь тогда. В последний месяц мы говорили по телефо­ну каждый день, и никаких проблем у нас не было. А по­том к нам подключился его врач. Она сидела за столом, а Оззи, опустив голову, сидел сбоку.

  • Миссис Осборн, — сказала она, — у вашего мужа есть к вам вопросы.

  • Какие?

  • Ваш муж хочет знать, где его деньги.

  • Его деньги? Что это значит?

  • Ваш муж считает, что вы и ваш бухгалтер присваи­ваете себе его деньги, и в этом причина того, что он при­страстился к выпивке и наркотикам.

Я молча смотрела на нее, будучи не в силах сказать ни слова. Я слушала, и мое сердце наполнялось чем-то не­хорошим, а она продолжала говорить, что процесс его выздоровления заметно ускорится, если мы с ним обсу­дим возможность расставания и последующего развода.

На всякий случай, желая убедиться в том, что я все правильно поняла, я переспросила ее, не его — он даже не смотрел в мою сторону, а именно ее:

— Если я вас правильно поняла, вы утверждаете, что в алкогольной и наркотической зависимости моего мужа виновата я? И бьет он меня за то, что я краду его деньги?
И после того как он оставил одну женщину с двумя детьми, вы предлагаете ему то же самое проделать и с другой женщиной? Я вас правильно поняла? Тогда позвольте кое- что объяснить. Мы, по сути дела, живем от зарплаты до зарплаты, так как он истратил все свои деньги на развод, так что мы начинаем с нуля. А уж если говорить о день­гах, то как я могу красть их, если у меня нет даже банков­ского счета? Боясь преследований со стороны отца, я ра­зорвала старый контракт. Дело в том, что в Америке есть закон: вступая в брак, ты берешь на себя долги мужа, а он — твои. Поэтому я боялась, что долги отца будут пре­следовать нас. Как же я могла, зная, как Оззи работает, вешать на него отцовские долги? Если кому-то захочется судиться со мной — бог в помощь. Все равно отсудить у меня нечего. У меня нет ни банковского счета, ни денег. Искать у меня деньги — все равно что ждать от козла мо­лока.

Оззи не сказал ни слова. Он сидел молча. А я думала: да что же это?! Парень — алкоголик, неужели ты, корова, этого не видишь? А алкоголики всегда перекладывают свою вину на других. Виноваты всегда не они, а те, кто их окружает.

Я возненавидела ее. Я думала, она просто хочет моего мужа. Тогда я мало что знала о психологии зависимых больных, но мой личный опыт свидетельствовал, что они всегда лгут. А врач приняла его сторону, будто он на алта­ре клялся. Оззи всегда боялся нищеты, боялся, что его обворуют, поэтому здесь врачу было о чем с ним гово­рить. Но обвинить во всем меня при первой же встрече?

Я пообещала снабдить ее документами и на следую­щий же день отправила ей конверт, куда вложила имя и телефон менеджера банка. «И передайте вашему паци­енту, — написала я, — что его деньги находятся в банке, и он может узнать состояние своего счета в любое удоб­ное для него время. А может быть, поручит это вам, по­скольку для меня очевидно, что между вам существует связь». В общем, смысл записки сводился к «да пошла ты, корова, куда подальше». Больше мы с ней никогда не разговаривали.

Через семь дней начиналась так называемая семейная неделя, и я не могла не присутствовать, так как это вхо­дило в программу лечения. Всех больных в клинике раз­деляют на группы по пять-десять человек, и все время лечения они проводят вместе. У них общий врач, который проводит групповые сеансы. Каждый пациент ока­зывается в курсе проблем всех участников группы и сам рассказывает о своих собственных. Семейная группа со­ставляется из их близких и родственников. В нее могут входить мужья, жены или дети, а для молодых пациен­тов — их родители. В группе Оззи было шесть человек, а в нашей семейной группе, составленной из их родствен­ников — двенадцать.

Первую неделю все рассказывают о своей жизни, а потом проводится групповая терапия.

Я с трудом выдержала первый день. Мне было так тя­жело, что я еле держалась. В результате через пару часов я покинула занятие и истоптала весь газон в поисках сво­ей машины. Потом меня заметила какая-то женщина и попыталась остановить. Я понятия не имела, кто она та­кая. Потом выяснилось, что это была представительни­ца шинопроизводящей компании «Файрстоун» миссис Файрстоун, вложившая в проект кучу денег. Но для меня сейчас она была просто милой и доброй женщиной. Она усадила меня на траву и сказала: «Я знаю, что это тяжело, но вы должны остаться. Не уезжайте, пойдемте со мной». Она понимала все, что я чувствую, и очень отличалась от этой чертовой сучки-врача. По сути, она оказалась в кли­нике единственным человеком, с кем я смогла наладить контакт. В конце концов, было решено, что мне стоит ос­таться на две недели семейной терапии.

По мере того как шли эти дни, я ощущала, что поми­мо боли они приносят и некоторое облегчение, посколь­ку до этого я ни разу не говорила ни с кем о проблемах Оззи; и, по мере того как он сближался с другими людь­ми из своей группы, я сближалась с их родственниками. Как много я почерпнула из общения! Оказалось, что я многого не знала. Я даже не знала, что алкоголизм — это болезнь. Теперь же я имела представление об этой болезни и понимала, как она влияет на семью, ведь болеет не только сам алкоголик, больна вся его семья.

Я сидела и слушала рассказы о том, как страдали чьи-то дети, и у меня сердце разрывалось. Что же касается Оззи, то он преобразился и завел среди пациентов новых друзей. Одна из женщин, с которой он познакомился в клинике, до сих пор остается другом нашей семьи. Оззи время, проведенное там, напоминало о летнем лагере в детстве, его организм получил настоящий отдых. Через несколько недель он перестал изображать из себя жертву и забыл, что еще недавно пел всем песню: «У меня злая жена... которая пьет из меня все соки... а я только что потерял все из-за своей первой жены... и боюсь расстать­ся с этой... потому что иначе у меня не будет ничего...»

В день выписки состоялась церемония прощания, во время которой каждый вставал и говорил, что он думает о своих товарищах по группе, о враче и т.п. Когда настал черед Оззи, он говорил только о том, как замечательно он себя ощущает, как правильно он поступил, приехав сюда, как он благодарен врачам. Оззи всегда знал, как ублажить людей. Они хотели видеть его таким. Лишь один из врачей не купился на его речь.

— Вы молоды, симпатичны, вы талантливы и бога­ты, — сказал он, — и скорее всего через год вы снова ста­нете нашим пациентом.

Он явно был оптимистом. Оззи не продержался и двух часов.

— Давай пообедаем где-нибудь, — заявил он, как толь­ко мы уехали из клиники. Мы заехали в кафе, где было неплохое меню и вообще все выглядело очень мило, и
первым делом он заказал себе пиво. Потом еще одно, а потом и еще одно.

— Так ты пьешь! — сказала я.
- Да.

«Зашибись! — думала я. — Он только что прошел через ад, и теперь готов послать все это псу под хвост». А я наде­ялась, что у него после лечения, когда он общался в узком кругу новых друзей, поддерживающих друг друга, возник­нет потребность снова встречаться с ними. Я думала, этот новый круг друзей поддержит его и когда он начнет рабо­тать и репетировать, ведь я уже собрала для него группу.

В течение ближайших шести месяцев Оззи старался держаться, потому что, узнав о своей болезни, никто не продолжает пить так, как раньше — с этого момента выпивка сопровождается сознанием вины.

В январе нам предстояло участие в грандиозном шоу в Рио. Оно называлось «Рок в Рио», и помимо Оззи там должны были выступить «Куин» и Род Стюарт. В общем, одни знаменитости. Для нас это был крупный денежный куш, но я не была уверена, что Оззи готов вести трезвый образ жизни, и не могла взять с собой детей, а Оззи — это было ясно — не мог обойтись без моей помощи. Тони был еще новичком и слишком молод, всего двадцать один год. В помощь няне я взяла еще одну девушку, которую знала еще по Лос-Анджелесу. По крайней мере, теперь я была спокойна за детей.

Все участники концерта летели одним чартерным рей­сом «Вариг Эйрлайнз» из Лос-Анджелеса в Рио. Вскоре после взлета в проходе появились тележки с напитками, и мой муж начал пить, и пил, пока не сполз со своего си­денья в проход. Стали развозить обед, и стюардесса за­стряла со своей тележкой — путь ей преграждал лежащий в проходе Оззи. Я пыталась поднять его, кто-то помогал мне, но он и не думал шевелиться. Тогда я взяла вилку — дело происходило, когда на борту еще разрешалось пользоваться металлическими вилками, — размахнулась и с силой воткнула ее ему в руку. Он сразу встал, даже не встал — вскочил.

Я ошущала себя униженной. Мне было стыдно за него и за себя. Был ли он действительно настолько пьян, что не мог двигаться? Этого я никогда не узнаю, но что-то подска­зывает мне, что отчасти это была актерская игра. Ему все­гда нравилось внимание к собственной персоне. Мне ка­жется, если бы он действительно без памяти лежал на полу, вилка вряд ли привела бы его в чувство, а он вскочил, как только я ткнула его в руку. Мне было так стыдно, а ребята из других групп дружно смеялись: «Во дает! Узнаем Оззи».

Я спрашивала у него: «Неужели у тебя нет гордости? Где твоя гордость? Хочешь напиться? Делай это, закрыв­шись в своей комнате. Будь домашним пьяницей». Нет, он всегда превращал свои попойки в спектакль. Если в ресторане есть цветок в кадушке, Оззи обязательно упа­дет в нее или попытается одолеть пальму. Он обожал быть клоуном, ведь именно эту роль он играл всю жизнь, на­чиная со школы, где, еще не умея читать, он только так и мог выделиться.

В Рио он, конечно, пришел в себя. Он здорово высту­пил, и рецензии в прессе были фантастические. Все про­шло великолепно. Он потрясающий.

Шесть месяцев в Палм-Спрингз оказались, по боль­шому счету, пустой тратой времени. Все пошло на пользу МНС; а не Оззи. Двенадцатистуненчатая программа, яв­ляющаяся основой философии анонимных алкоголиков, подразумевает, что пациент должен признать, что испы­тывает проблемы с алкоголем и превращает жизнь своих близких в ад, что он раскаивается и хочет добровольно лечиться. Возьмем, например, шаг четвертый: «Попро­буйте без снисхождения нарисовать свой моральный об­лик». Но я чувствовала, что Оззи не в силах исправиться. Он мог держаться две недели, а потом все начиналось сначала. Он сильно раскаивался, но все повторялось сно­ва и снова. Когда мы еще жили в Палм-Спрингз, я стала ездить на встречи родственников алкоголиков, которые назы­вались Ан-Алког, но их бесконечные рассказы действо­вали на меня так, что я уезжала с ощущением, что ника­кой надежды быть не может, и ругала себя за потрачен­ное впустую время. Оззи мог вести трезвый образ жизни, но очень-очень недолго.

Когда закончился срок аренды дома в Палм-Спрингз, я с детьми вернулась в Англию. Был май, и Лондон вы­глядел великолепно. Линн нашла нам дом на Хэйз-Мьюз, который находился с противоположной стороны от Бер­кли-сквер по отношению к квартире в Мэйфэр, где я впервые увидела Оззи — он тогда сидел на полу, а на шее у него висела пробка. Это было идеальное место для де­тей. Я могла закрыть калитку к ступенькам и не волно­ваться за них, спокойно играющих во дворе вдалеке от машин. И Хэмпстед был близко, я могла ездить и прове­рять, как идет работа над нашим домом.

В хорошую погоду я сажала Эми и Келли в двойную коляску и отправлялась на прогулку в Гайд-парк, где не­изменно покупала мороженое. Мы катались на лодке и наблюдали за тем, как людей возят на лошадях. Среди них были и матери, и женщины в возрасте, и даже старушки. Мне было безумно жаль, что моя мама не хочет ничего знать о своих внучках. А ведь я предприняла еще одну попытку связаться с ней, когда ждала Эми и занималась домом в Стаффордшире после пожара. Я позвонила и предложила ей помочь мне выбрать ванну. Она согласи­лась при одном условии: «Я приеду, — сказала она, — если твоего мужа не будет дома».

Мы договорились встретиться в отеле «Кавендиш» на Джермин-стрит в два часа дня. Она появилась в четыре. Я страшно нервничала, боясь этой встречи, и попросила Оззи дождаться ее появления. Наконец она пришла с моим сводным братом Ричардом. Отец теперь проводил столько времени в Лос-Анджелесе с Мередит, что даже стал платить деньги Ричарду, который должен был быть на посылках у мамы. Мы выпили по чашечке кофе, съе­ли по сэндвичу. При этом разговор был весьма сдержан­ным, а потом отправились в магазин «Хэрродс», где я за­казала ванну, которая мне нравилась. На этом все и за­кончилось. Слава богу, обошлось хотя бы без скандала и ругани. Я думала, это начало возобновления отношений.

На следующий день отец позвонил из Лос-Анджелеса моему адвокату Фреду Ансерзу. Как Фред сказал, это был истеричный звонок.

Отец негодовал, что я побеспокоила маму лишь для того, чтобы купить ванну для себя. Фред уверял, что отец буквально рычал, словно сумасшедший.

Сперва я даже не поняла, о чем идет речь, ведь дело не могло быть в самой ванне. Потом до меня дошло: дело в деньгах, ведь я тратила свои собственные деньги и не спра­шивала у него разрешения. И могла бы позволить себе, если б захотела, купить ванну даже с золотыми украшени­ями, и все это на свои деньги, не прося у них ничего.

Моя мать всегда была уверена, что я приползу на коле­нях назад, и буду просить прощения, а я этого не сделала. Она не могла смириться с тем, что я выжила и живу незави­симо от них, что у меня есть дом, что у меня есть дети, что я не стала уличной девкой, что я замужем, веду нормальный образ жизни и не нуждаюсь в их помощи. Карьера Оззи шла по восходящей, это тоже их бесило. Отец никогда не отно­сился к тем людям, кто, расставшись с исполнителем, ко­торый после этого пошел вверх, радовался бы его успеху. Он никогда не смог бы сказать: «Девочка, я так рад за тебя, и так тобой горжусь». Он мог сказать только: «Это я сделал из Оззи звезду, а она увела его у меня». Мама была такой же. Если бы она когда-нибудь увидела, что мои украшения до­роже, чем у нее, она бы, наверное, ударила меня. Я дала слабину еще один раз. Это случилось после того, как моя племянница Джина сказала, что видела в Уимбл­доне мое фото с Оззи и Джетом. Это был свадебный пода­рок нашего знакомого фотографа Марка Уайса. На сним­ке мы были запечатлены в доме Говарда Хьюза у камина. К слову, это был единственный*снимок с Джетом. В мину­ту слабости я набрала знакомый номер в Уимблдоне. От­ветил мой брат Ричард. Я сказала ему об этом фото, и он ответил, что должен спросить у мамы. Он должен был спра­шивать разрешение на все. Наверное, если бы он захотел поонанировать, он бы тоже пошел за разрешением к ней.

  • Ну и как? — спросила я, когда он вернулся.

  • Она просила передать, чтобы ты шла куда подальше. Больше я никогда не разговарила ни с братом, ни с мамой.

Фотографию я получила после ее смерти. Больше мне не досталось ничего.

Я все время мучилась вопросом: «Что ты за человек, мама?» Теперь я знаю ответ, но лучше было бы оставать­ся в неведении.

Помимо родителей, Оззи и меня ненавидели ребята из «Блэк Саббат», поскольку Оззи пошел в гору, а они, наоборот, — под откос. Продюсер Сэнди Перлман, взяв­ший к себе группу после того, как они не захотели оста­ваться у того же менеджера, что и Оззи, не продержался у руля и пяти минут. И куда, спрашивается, они подались? Снова к Мианам! А отец, узнав об этом, сделал все, что­бы вернуть их под свое крылышко. Он знал, что ничто не порадует их больше, чем известие, что Оззи ищет непри­ятностей на свою задницу в свободном плавании. Он был и сам этому рад, поэтому попытался сделать все, чтобы «Блэк Саббат» затмили его. Ронни Дио, которому они так радовались после увольнения Оззи, ушел, записав с ними лишь два альбома, и отец пригласил им нового солиста — Иана Гиллана из «Дип Перпл», но через несколько лет они все равно расстались с отцом и вновь ушли к Миа-нам. Лет десять они, как последние придурки, метались между ними и отцом.

В июне 1985 года мне позвонила моя подруга Глория.

— Было бы здорово, если бы ради этого случая «Блэк Саббат» собрались снова вместе, — сказала она, имея в виду концерты «Лайв Эйд»*. Полгода назад Боб Гелдоф сколотил супергруппу «Бэнд Эйд» и записал в благотво­рительных целях сингл Do They Know It's Christmas, а этот проект был гораздо амбициознее. Он предполагал серию концертов, которые должны были транслироваться по телевидению из Лондона, Филадельфии и Мельбурна.

Она права. Идея великолепная. В результате со мной и Глорией в виде посредников согласие сторон было до­стигнуто. Поскольку никто из музыкантов не получит за концерты деньги, мы решили утаить все от Дона.

Всем было известно, что он ненавидит Оззи и меня, поэтому, если бы он прознал, что все делалось за его спиной, он бы приложил все усилия, чтобы не дать нашему плану свершиться.

13 июля «Блэк Саббат» воссоединились для серии концертов «Лайв Эйд» почти через десять лет пос­ле раскола, и я наблюдала их выступление на стадионе Джей-Эф-Кей в Филадельфии. Мои предчувствия меня не обманули. Накануне выступления после репетиции к Оззи подошел человек от отца и предъявил ему судебные бумаги. Отец подал на Оззи в суд за попытку переманить «Блэк Саббат» у Дона. Глория получила примерно такие же бумаги, обвинявшие ее в том, что она пытается пере­манить собственного мужа из «Блэк Саббат». Понятно было, что из этой тяжбы ничего не выгорит — проект «Лайв Эйд» был разовым, к тому же благотворительным, и никто бы не смог извлечь из него финансовой выгоды. Отец просто не мог вынести, что мы сделали какой-то шаг без его ведома. Дон не первый раз подал в суд на Оззи. Вскоре после того как мы сообщили Си-би-эс, что рас­стаемся с отцом, он попытался вручить ему судебный иск во время его выступления.

Поездка в Филадельфию получилась ужасной. Я сно­ва была беременна и лететь не могла, поэтому мы с Оззи поплыли туда на пароходе «Королева Елизавета Вторая», и это было невыносимо. Какой-то плавучий «Батлинз». Я не предполагала, что путешествие по Атлантике станет настолько тяжелым. Шла середина лета, я думала, что буду лежать на палубе под тентом, словно во время круиза по Карибам. Меня же болтало по палубе туда-сюда. У меня подкашивались ноги, и всю дорогу мучила морская бо­лезнь. Через два дня Оззи отправился к корабельному врачу, который решил, что Оззи страдает от клаустрофо­бии и какой-то мании. Доктор так испугался, что дал Оззи таблетки, от которых тот проспал два дня. И пока он спал в каюте, я шаталась по кораблю одна. Днем какие-то при­дурки затеяли совершенно идиотскую игру — толкали палками деревянные лошадки, а на другой палубе шли соревнования по танцам. Меня тоже пытались втянуть, несмотря на то что я была толстая, как бочка.

Я была на пятом месяце беременности. К тому же на­чиная с 1980 года я прибавляла чуть не по десять кило­граммов в год, и так продолжалось вплоть до 1989 года. Оззи было все равно, толстая я или худая, по крайней мере, когда он был трезв. Однако все'менялось, когда он начинал пить и у него появлялись зрители. Даже я смея­лась над его шуточками. Они были действительно смеш­ными, но, с другой стороны, когда над тобой так шутят, это бывает очень грустно. Однажды мы сидели в Лондоне в греческом ресторане с ребятами из «Слэйд». Оззи ве­селился вовсю и был чрезвычайно остроумен, но все его шутки касались моей полноты, моей одежды или разме­ров моей задницы. Помню, я посмотрела на их вокалис­та Нодди Хоуддера, и, поймав его взгляд, захотела про­валиться сквозь землю.

По возвращении домой я впала в бешенство и начала лупить его. Я только это и могла.

 

* Концерт помощи (англ.) — акция помощи голодающим Эфи­опии и Судана, инициатором и организатором которой был Боб Гелдоф, в прошлом музыкант группы «Бумтаун Рэтс», сыгравший главную роль в фильме «Стена» на музыку «Пинк Флойд».

 

Однажды я поранила руку, попав в стекло, еще как-то раз я нарочно порезала руку ножом у него на глазах, устав от бесконечных уни­жений и издевок в присутствии чужих людей.

— Вот что ты со мной делаешь, — кричала я ему, пока­зывая окровавленные руки.

Но ему было все равно. Он ки­вал головой в знак того, что все понял, а потом продолжал вести себя, как прежде. Алкоголь делал его глухим. Особен­но плохо было, когда он пил во время записи альбома. Я объ­ясняла ему, почему что-то не получается, но он игнориро­вал советы и продолжал делать то, что считал нужным. Это как сломанный водопроводный кран, который все капает и капает, и никак не удается его починить, а я словно билась головой о стену, умоляя его остановиться.

Прошли годы после смерти Рэнди, а Оззи так и не смог найти ему замену. Сочинять без партнера он тоже не мог. Наконец нам удалось найти постоянного гитариста. Им стал Джейк И. Ли. Джейки был наполовину японцем, его родители познакомились во время войны. Он казался пол­ной противоположностью Рэнди. Тот был блондином, а Джейки — жгучим брюнетом, к тому же очень симпатич­ным. Конечно, полностью заменить Рэнди не мог никто, но все же Оззи наконец мог сказать: «Я нашел себе парт­нера».

А я родила еще одного ребенка. Это случилось 8 но­ября 1985 года. «Будет девочка», — сказали мне, сделав какие-то снимки, поэтому, когда родился Джек, Оззи так разволновался, что лишился чувств. Он напился еще до рождения ребенка. Карманы его пиджака отвисали под тяжестью бутылочек, из которых он пил, пока я труди­лась в поте лица, производя на свет нашего третьего ре­бенка. Поскольку все предрекали девочку, рождение Дже­ка было для нас полной неожиданностью, ведь я заранее убрала его комнату в розовый цвет. Но если у тебя уже есть две дочери, рождение сына не может не радовать. После родов мы провели вместе с Оззи пару часов. По­том я заснула, а он поехал в наш новый дом в Хэмпстеде и отметил рождение сына, затащив в постель одну из ня­нечек. Возможно, я бы так никогда и не узнала об этом, но Линн заехала туда и случайно все увидела.

Хуже всего Оззи вел себя, когда записывал альбом или просто работал над песнями, потому что был весь на нер­вах. Теперь же он переплюнул самого себя. Он жутко пил и вел себя ужасно, а мне приходилось не только бороться с ним, но и заниматься альбомом Ultimate Sin. На мне были весь маркетинг и подготовка турне. К тому же вся бригада обслуживания и все музыканты находились в Лондоне.

Он снова не расставался с бутылкой, и однажды мы здорово поцапались. Он очень сильно меня ударил, а по­том огрел пылесосом мою племянницу Джину, когда она попыталась разнять нас. Я знала, что Оззи не контроли­рует себя во время работы над диском, и понимала и даже принимала это, но на мне были две дочери, которые сно­вали под ногами, Джек, которого я кормила грудью, и весь музыкальный менеджмент. Я безумно устала, но мы пе­режили это, как и многое другое. Мы всегда справлялись с трудностями, и жизнь продолжалась. Однако меньше пить он не стал.

 

14. ДОМ

 

Я всегда вспоминаю Холликрофт-авеню как место на­шего первого настоящего дома. Рядом была школа Мон-тессори, куда на пару часов каждый день ходила Эми. Там было достаточно места, чтобы с нами могли жить две на­ших няни, а также Тони. Домоправительница Энн жила не с нами, но она всегда превосходила все мои ожида­ния, и жизнь там шла совсем неплохо. Оззи купил мне небольшой, белого цвета «мерседес». Я могла самостоя­тельно передвигаться, у меня были дети, я жила в Лондо­не и чувствовала себя человеком. Мне больше не нужно было проводить время в пабах, где меня называли «янки» и «разрушительницей семьи».

Оззи по-прежнему половину жизни проводил в доро­ге, и я постоянно летала куда-то организовывать его вы­ступления, потом возвращалась назад в Лондон повидать детей, после чего снова летела к Оззи, чтобы быть рядом с ним. А когда живешь в отелях — день там, два дня здесь и т.д., — всегда что-нибудь теряешь или забываешь. Сколько бы я ни заглядывала под кровать или ни искала по шкафам и в ванной комнате, по возвращении я неиз­менно обнаруживала какую-нибудь потерю, и в конце концов поняла, что это становится неизбежной статьей расходов. Но потом я заметила, что и в доме стали пропа- дать вещи. Я обратила внимание, что пропадают мелочи: мои колготки или носки Оззи, которые я покупала в боль­ших количествах. Вспомнив, что произошло в доме Сид­ни Шелдона, я первым делом подумала, что это домо­правительница. Скорее всего, это была паранойя. Внут­ренний голос внушал мне: «ЭтоАна, точно она». А потом она не вышла на работу и не позвонила — ни слуху ни духу. Я решила оставить детей на нянь и попросила Тони отвезти меня к ней. Джина тогда гостила у нас и поехала вместе со мной.

И вот мы стучимся к ней в дверь. Нет ответа. Вдруг Джина замечает, что шевельнулась занавеска на одном из окон. Это Энн, она отдергивает занавеску и показывает на собственный рот, как бы говоря, что не может открыть дверь, потому что еще не вставила зубные протезы.

— Если ты не откроешь сейчас же дверь, — кричу я, — мы просто вышибем ее.

Она немного приоткрывает дверь, я налегаю плечом и отжимаю ее настолько, чтобы можно было проникнуть внутрь. В доме дурной запах. Я прямиком направляюсь в жилую комнату, где перед телевизором, положив ноги на столик, развалился ее муж-строитель с огромным пузом. А на ногах у него не шлепанцы, а концертные туфли Оззи, его любимые туфли фирмы «Капецио» со стразами. Это выводит меня из себя, и тут я замечаю вокруг горы вся­кого барахла, которое при тщательном рассмотрении ока­зывается моим грязным бельем.

В тот же вечер ее арестовали. Ее дом состоял всего из двух комнат, и одна из них буквально доверху была заби­та вещами моих детей — ботиночками, мешочками для игрушек, слюнявчиками и прочими мелочами. Среди них оказались мои украшения, наше постельное белье, наши столовые приборы и предметы из наших обеденных сер­визов. На всем — на чашках, блюдцах, тарелках — была плесень. Полиция осмотрела подпол и обнаружила там двенадцать тысяч фунтов наличными. Всего они изъяли тринадцать черных мешков самых разных вещей. В суде она заявила, что все это объясняется ее климаксом, ко­торый так воздействует на психику, и получила два года условно. Поскольку я не смогла доказать, что деньги при­надлежали мне, их оставили ей. Кое-что из драгоценнос­тей мне вернули, хотя я так и не смогла заставить себя вновь носить их. Что же касается серебряных зеркалец, рамочек и всего остального, то я отдала их на благотво­рительные нужды.

Никогда не могла понять, как люди умудряются вой­ти в твою жизнь, добиться полного к себе доверия, стать частью семьи и при этом красть у тебя же. Подобное слу­чалось со мной уже много раз. Сейчас, когда я пишу эти строки, одна из них все еще сидит в тюрьме в Лос-Анд­желесе. Разве то, что я богата, может служить им оправ­данием? Если у тебя в банке есть энная сумма, дает ли это им право брать то, что им не принадлежит? Может ли служащий фирмы «Гуччи» взять себе сумочку? Точно так же нельзя брать и у меня. Так нет, люди, оказавшись у тебя в доме, начинают тащить все, что им понравится, что ты нажил своим горбом. Я, например, даже в худшие для меня времена, когда у меня не было ничего, ни разу не позволила себе взять что-то чужое. Мне претит сама мысль о том, что можно проникнуть в чужой дом и взять там что-то.

С нянями та же история. Ты доверяешь им самое цен­ное, что у тебя есть, и их человеческие качества должны быть максимально высокими. Одна няня постоянно пред­лагала взять на прогулку Эми и Келли в двойной коляс­ке. Она уверяла, что любит гулять. Потом мы выяснили, что гулять ей нравится только в сторону дома, который я сняла для музыкантов группы Оззи. Она оставляла коляску рядом с бассейном, а сама, забывая о детях, траха­лась с барабанщиком.

Чуть ли не всякий раз, когда я возвращалась домой, меня ждал неприятный сюрприз — в виде пьяного Оззи. Все его приятели были тоже пьяницами, поэтому меня не удивило, что в конце концов полиция задержала его за вож­дение в пьяном виде. Примерно через год после пребыва­ния в клинике Бетти Форд я поняла, что нужно снова за­ставить его пройти процедуру лечения, и однажды, когда он особенно рьяно раскаивался и сожалел о том, что сде­лал накануне, он согласился. Я занялась поисками лечеб­ницы и нашла лучшую — «Хэйзлтон», в Америке. В Анг­лии не было ничего похожего. В английских клиниках по­могали лишь терапевтическими методами и вводили больному антидот, после чего выписывали и оставляли наедине со своими проблемами.

Клиника Бетти Форд казалась санаторием — плава­тельный бассейн, постоянно прекрасная погода, все улы­баются и отдыхают. Этакий пионерский лагерь для взрос­лых. «Хэйзлтон» скорее напоминал учебный лагерь для новобранцев, хотя я и не сказала об этом Оззи. Я лишь сказала ему, что мне посоветовали лечиться именно там и что литература о лечении алкоголизма основывается на их опыте. Но мало того, что по условиям жизни «Хэйзл­тон» сильно отличался от клиники Бетти Форд, он еще и находился не в Калифорнии. Клиника была расположе­на в двух часах езды от Миннеаполиса, а на дворе стояла зима.

Как и в прошлый раз, две недели ему не позволяли звонить домой, хотя несколько раз со мной общался его лечащий врач. Им нужно было выдержать паузу и убе­диться в том, что все идет в нужном направлении, чтобы определиться со следующей фазой лечения, а уже потом можно было назначить и дни для семейной терапии. На­конец мне сказали, что я могу приехать. Я взяла машину в аэропорту Миннеаполиса — сама бы я никогда не добралась до клиники. Все было в снегу. Когда я вошла в лечебницу, мне сказали, что я приехала на пятнад­цать минут раньше и что нужно подождать. Наконец по­явился Оззи. Он выглядел ужасно — будто заключенный. Как только мы .остались одни, он набросился на меня: «Ты должна забрать меня отсюда. Не оставляй меня здесь». Но врач смотрел на все по-другому. Он сказал, что Оззи требу­ется длительное лечение, по меньшей мере полгода. Пол­года? Я понимала, что, по всей видимости, он прав, но от этих слов во рту стало сухо, и меня охватил ужас. Шесть месяцев без моего сумасшедшего мужа? Я понимала, что не могу так поступить с ним, поэтому сказала врачу, что перед принятием решения мы должны посоветоваться с мужем.

А потом мы поговорили с Оззи. Он жил в одной комна­те с еще пятью больными, но это было не самым страш­ным. Его пугало то, что через десять дней ему предстояло занять «горячее место», то есть сесть на стул перед осталь­ными пациентами и выслушать, что все они думают о нем. Этого он боялся ужасно. Здесь его манера подстраиваться под людей и говорить им только приятные для них вещи, не действовала. Я вновь поговорила с врачом и сказала, что мы будем думать, а пока мне нужно возвращаться до­мой. У меня был билет на ближайший самолет.

В следующий раз нам разрешили встретиться через неделю, и Оззи сразу затянул: «Я должен уехать отсюда, долго я здесь не протяну. Не могу!»

«Оззи, — сказала я, — все зависит только от тебя. Если ты не будешь пить, никаких проблем возникать не будет». Но в душе я сомневалась, что он сможет держаться. За ним приехал Пит Мертонс, и какое-то время он держал­ся, может быть, недель шесть.

Летом 1986 года мы впервые сняли дом в Малибу. По­том мы делали то же самое еще несколько лет подряд. На лето мы бросали якорь на калифорнийском побережье. Для Оззи это было удобно. Он возвращался с концертов и про­водил свободное время с детьми. Для них это тоже было здорово — они могли подольше находиться с отцом и в то же время жить у моря. Раньше мы были вынуждены брать их с собой в дорогу в специальноподготовленном автобу­се. Оззи это нравилось, он даже брал их с собой на сцену при первой возможности, но от идеала ситуация была не­обычайно далека. Большую часть дня им приходилось про­водить в автобусе, так как кулисы для малышей все равно что минное поле — повсюду кабели, масса тяжелого обо­рудования, которое переносят с места на место, и страш­ный шум. Ребята, правда, никогда на это не жаловались. Они выросли в этих условиях, почти как цирковые дети, и такая обстановка была для них привычной.

Судебные иски стали чуть ли не вечными нашими спутниками. Однажды, когда Оззи выступал в Ирвин-Мидоу где-то между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, мне пытались вручить судебные бумаги прямо за сценой. На этот раз судиться с нами собрался не мой отец, а компа­ния по свету и звуку, которая считала, что мы должны ей (я так не считала). Оззи на сцене исполняет на бис ком­позицию Paranoid, Слэш из «Ганз-н-Роузез» присоединя­ется к нему, и в это время с беджиком ВИП-персоны ко мне за кулисы пробирается представитель этой самой компании, а я благодаря его внушительным габаритам принимаю его за охранника одного из наших музыкан­тов. Я мысленно на сцене, слежу за Оззи, а тип подходит ко мне, тычет мне в грудь пачкой бумажек и говорит: «Только что вам вручен судебный иск». По закону, как только вы берете в руки иск, он считается вам вручен­ным. Естественно, я заорала нашему роуди Бобби Томсону:

— Бобби! Бобби! Задержи этого человека.

Бобби сгреб его в охапку и держал, пока я не подошла к ним. Я сняла одну из своих дорогих туфель и, держа ее за носок, стукнула его каблуком прямо по голове, сказав при этом: «Как ты, скотина, смеешь делать это?!» Я пры­гала перед ним и снова и снова лупила его каблуком, при­говаривая: «Больше так никогда не поступай». Я счита­ла, что автобус и место, где мы проводим свое выступле­ние — наш дом, а, если кто-то проникает к тебе в дом — это уже незаконное вторжение. Ресторан — другое дело. Да и то, как он прикоснулся ко мне, казалось непрости­тельным. На следующий день нагрянула полиция, куда этот олух заявил, что имело место нападение на него и причинение ущерба его здоровью. Пришлось объяснить им, что случилось на самом деле, и как по-хамски он по­вел себя. Моя подруга Глория выступила как свидетель случившегося.

Но этот парень не сдался. Примерно через неделю, сидя на причале у нашего дома и созерцая океан, я неожиданно увидела его на побережье, и, хотя на этот раз он был одет в костюм судебного пристава, я сразу же узнала его.

Осенью 1986 года Оззи в последний раз изменил мне. Я прилетела к нему на три дня в Западный Голливуд, что­бы посмотреть, как идет работа над новым диском, и ос­тановилась в отеле «Сансет Маркиз». Я вообще тогда чуть ли не каждую неделю прилетала в Лос-Анджелес. И вот я собираю вещи, чтобы ехать в аэропорт и, как всегда, тща­тельно осматриваю номер, чтобы ничего не забыть, и об­ращаю внимание на какой-то предмет под кроватью. Это чулок, черный чулок. Естественно, я прошу его объяс­нить мне происхождение этого чулка в его номере.

  • Он, наверное, лежит здесь уже давно.

Нет, — говорю я, — на прошлой неделе его здесь не было. Я заглядывала под кровать, и там было пусто.

  • Во всяком случае, ко мне он не имеет отношения, — отвечает Оззи.

  • Ну конечно, это одна из служанок решила снять его, убирая в номере, и забросила под кровать...

  • Понятия не имею, откуда он здесь.

В конце концов, он признался, что это чулок какой-то кошелки, которую он подхватил в баре.

— Думаю, тебе стоит пройти тест на СПИД.

Эта зараза как раз начинала распространяться по всему миру, хотя я сильно и не беспокоилась по этому поводу — СПИД ассоциировался тогда главным образом с миром гомосексуалистов, а Оззи к геям никогда не имел никако­го отношения. Просто мне хотелось, чтобы Оззи извлек из этого урок, и он действительно страшно перепугался. Мы пошли к врачу, и Оззи сдал анализ крови. Результата нужно было ждать целую неделю. За это время число роз­данных друг другу оплеух и вырванных волос резко воз­росло. Через неделю мы пошли за результатом вместе. Ре­зультат был положительный, и теперь уже мне предстояло сдать анализ. Оззи был абсолютно сломлен и подавлен.

— Ну хорошо, — сказала я врачу, — давайте вместе с моей пробой крови вы возьмете еще три у Оззи. Пошли­те их в разные лаборатории и на каждом напишите дру­гое имя.

Я знала от приятелей геев, что стоило что-то сделать не так, и проба давала положительный результат, тогда как на самом деле человек был здоров. Но все равно нам предстояло ждать результатов еще неделю. Все анализы дали теперь отрицательный результат, но после этого слу­чая Оззи был настолько напуган, что в ближайшие два года он сдавал кровь на анализ ежемесячно. Это была его последняя измена. С тех пор ничего подобного не про­исходило. Бог словно вселил в его душу сомнения, и он больше не хотел испытывать судьбу.

Я так и не узнала, с кем он мне изменил, да и значе­ния это никакого не имело.

 

 

Какая разница, ведь ясно, что не с принцессой Дианой, не с Каролиной Монакской, не с Мадонной и не с Блонди*.

Келли говорит, что я всегда в поисках дома, даже если тот, где я живу, меня вполне устраивает. Но к следующе­му нашему переезду я никакого отношения не имела. Я отправилась по делам в Лос-Анджелес, а Оззи оставал­ся в Лондоне. В почтовом ящике оказалась реклама до­мов, и он начал изучать ее, как выяснилось вечером, во время ежедневного вечернего созвона. «Это загородный дом, — сказал он, — и ничего подобного я в своей жизни не видел. Завтра же съезжу и посмотрю его».

На следующий день он снова позвонил мне. Он по­смотрел дом и захотел его купить. «Бил Хаус» имел свою потрясающую историю. Им владели Элизабет Тэйлор, Ричард Бартон и Дирк Богард. Оззи был так счастлив и говорил так увлеченно, что я решила: а почему бы и нет. — Давай, папочка, — сказала я, — купи его!

Я понятия не имела, как он выглядит, но уже через две недели Оззи приобрел его. В саду жили олени, это был великолепный дом в духе эпохи королей Георгов, стояв­ший в самом красивом уголке Чилтернз в Бакингемши­ре, совсем неподалеку от Хитроу и трассы М25. Мы сра­зу же продали дом в Хэмпстеде, что, как оказалось впо­следствии, было большой ошибкой, особенно если учесть, что финансовые дела Оззи пошли резко в гору и мы перестали нуждаться в деньгах, а в конце улицы, где стоял дом, располагалась пивная.

Но если думать о детях, то наш переезд был как нельзя кстати. Мы устроили Эми и Келли в детский садик Мон-тессори, а впоследствии они стали ходить в школу Гейтвей в Грейт-Миссенден. Друзья, которых они завели в то время, до сих пор остаются их друзьями.

Звезда Оззи продолжала восходить, в то время как звезда Дона Ардена закатилась. Еще за несколько лет до того как отец лишился дома Говарда Хьюза, он заподо­зрил, что его бухгалтер Батью Патель крадет деньги у ком­пании. Но вместо того чтобы начать профессиональное расследование, он решил выяснить все сам. Он приехал к Пателю домой, напал на него, связал и стал бить. Бог знает, что еще он с ним делал — меня там не было, — я тогда почти три года не общалась ни с отцом, ни с бра­том, так что понятия не имею, что там произошло. Брат говорит сейчас, что с отцом поехали двое громил, но всю грязную работу взял на себя сам Дон. Вспоминая, как он разбирался с Паулитой, обмотав толстенной золотой це­почкой руку перед тем, как начать ее бить, не думаю, что он обошелся лучше с человеком, которого подозревал в предательстве и краже денег, причем в немалых коли­чествах.

Он дает Батью двадцать четыре часа, чтобы вернуть деньги, оставляет ему телефон, но запирает двери снару­жи. Батью, не будь дураком, разбивает окно, выбирается наружу и первым же самолетом летит в Англию. Отец преследует его и находит в Хэрроу, в доме, где живут ро­дители Батью. И вот мистер и миссис Патель сидят себе спокойно на кухне и уминают вместе с сыном цыпленка, как распахивается дверь, врываются двое американцев итальянского происхождения и еврей, выходец из Ман­честера с русскими корнями и начинают избивать их сына. Они хватают его и увозят в Уимблдон, где держат взаперти всю ночь, пока не откроются банки, после чего он под нажимом снимает со счета пятьдесят тысяч фун­тов. Тогда все закончилось без жертв.

Но отцу этого показалось мало, и он заявил, что Ба-тью должен ему еще шестьсот тысяч долларов. Он вновь поехал в Хэрроу, но на этот раз родители Пателя вызвали полицию. Отца обвинили в похищении человека, напа­дении и вымогательстве. Арестовали также моего брата. Его судили, признали виновным и посадили в тюрьму на два года, хотя полностью этот срок он не отбыл. Отец же тем временем улетел в Калифорнию, где скрывался от британского правосудия. Когда судили его сына, он не давал свидетельских показаний. Он не объявился и когда умерла его мать. Он лишь отсидел традиционную shivah** у телефона. Через два года его экстрадировали, судили, но он самым удивительным образом выкрутился.

 

* Имеется в виду Дэби Харри из группы «Блонди».

** Shivah — семь (иврит). Согласно иудейскому траурному обряду после смерти кого-то из близких родные должны отсидеть шиву, то есть не выходить из дома, соблюдая строгие правила, семь дней.

В 1987 году настал черед записывать новый альбом — No Rest for the Wicked. Это было худшее время в нашей со­вместной жизни. Мы спорили из-за продюсеров, руга­лись по поводу студии, ссорились без конца. Оззи из тех людей, что верят в удачу. Если он записал альбом в опре­деленной студии, и альбом стал успешным, значит, это счастливая студия. В крайнем случае, везучий продюсер или везучий звукорежиссер. Он всегда стремился только выживать, в то время как я считала, что он должен про­грессировать. Мы давали концерт в Коннектикуте, но пе­ред этим остановились в «Паркер Меридиан» на Манхэт-тене. Было поздно, и мы пошли в «Хард-рок-кафе» на пятьдесят седьмой улице.

Нас посадили за столик в ВИП-зоне в стороне от остальных посетителей. Мы сидели вше­стером — я, Оззи, Джейки Ли, Линн, Тони и Ларри, ко­торый когда-то работал во вьетнамском секьюрити. Принесли еду. Я по традиции заказала кока-колу, а Оззи по традиции — «Ураган-хард-рок», хотя до этого выпил уже немало.

Я говорила о необходимости взять нового продюсера, а Оззи хотел оставить прежнего. Он хотел лишь, чтобы все получилось не хуже, чем с предыдущим альбомом, и считал, что продюсер этот везучий. Я была готова это принять, но для Оззи спорить — значит не сидеть и спо­койно дискутировать. Для него спор — это драка. И вот он ни с того ни с сего, как безумец, кидается на меня пря­мо через столик, хватает за горло и начинает душить. От неожиданности я дергаюсь, мой стул опрокидывается на пол, но я все еще как бы сижу в нем, а Оззи, лежа на сто­ле, не выпускает мое горло из рук. Потом он падает на меня, и все начинают оттаскивать его, но он просто одер­жим и душит меня, пока Ларри не удается оттащить его. Только теперь я могу сделать вдох.

Поскольку мы сидели вдалеке от основного зала, се-кьюрити не увидели происходящего, зато видел Брайан Джонсон из Эй-Си/Ди-Си, и он подошел, чтобы узнать, все ли в порядке, и тут повторилось то, что произошло в самолете на Рио, только в худшем виде. Когда подобное происходило без свидетелей, с этим еще можно было со­владать, но когда все случалось прилюдно, вынести это было невозможно, настолько униженно я себя ощущала. Однажды Оззи написал песню о Джекилле и Хайде — Mr. Jekyll Doesn't Hide. Это песня о нем. С ним случаются приступы дикой ярости, а уже через минуту он раскаива­ется в том, что сделал. Тони отвез его назад в отель, а я решила провести ночь в комнате Линн. Но не прошло и часа после нашего возвращения в номер, как в дверь за­барабанили, и я поняла, что это Оззи.

Насилие всегда сопровождало меня по жизни, и мысль, что меня снова могут ударить, не пугала меня. И я решила: «Ну ладно, так тому и быть». И открыла дверь.

Он все еще орал и исходил слюной, а Тони и Лари пыта­лись сдерживать его.

— Чего ты хочешь от меня, Оззи? — начала я и не успе­ла закончить, поскольку Оззи врезал мне, и между нами завязалась потасовка. Он схватил меня за руку и толкнул прямо на дверь. Я ударилась головой и хлопнулась на пол. Этого ему, видимо, показалось достаточно, и он удалил­ся. Мы с Линн на такси отправились в ближайшую боль­ницу. Дело было, напомню, в Нью-Йорке, в ночь с суб­боты на воскресенье, поэтому моя свернутая челюсть — не самое страшное из того, с чем столкнулись врачи. Во­круг творилось что-то душераздирающее — то и дело при­носили людей на носилках, кругом была кровь, слезы и запах алкоголя, выли сирены. Я лишь молила, чтобы меня отпустили поскорее. Я на такие зрелища не подписыва­лась, это выше моих сил.

Оззи перешел на сочетания обезболивающих ле­карств и алкоголя. Было достаточно пожаловаться вра­чу на боли в спине, и он получал лекарства, которые ему требовались. Что до выпивки, то он пил весь день — с момента, как просыпался, до того, как вырубался. Вы­пивка была спрятана у него повсюду — в подвале, в угольном шкафу в холле, в духовке — благо я ничего не пекла. Выбор колоссальный — от водки, виски «Скотч» или «Джек Дэниэлс» до коньяка «Хеннесси». Он пил все подряд. Бывают любители джина, он же любил все под­ряд.

Я пыталась препятствовать этому, как могла.

Когда я находила задачку, то выливала или выбрасы­вала ее. Я писала в бутылки или совала горлышко себе в задницу и сообщала ему об этом, думая, что он побрезгу­ет, поскольку пил он прямо из горлышка. Но он все рав­но пил. Если я выливала весь его запас виски в раковину, он находил кого-то, кто отвозил его в Биконсфилд, ближайший городок, где он покупал себе новую бутылку. Он был пьян всегда и только просил: «Отвези меня в паб». Самому ему ездить было запрещено.

  • Для чего, Оззи? — спрашивала я. — Паб еще не от­крылся.

  • Потому что я хочу.

  • И ты собираешься сидеть целый час в ожидании, пока он не откроется?

  • Да, потому что я хочу.

  • Оззи, я люблю тебя, но вынести это невозможно, я не могу каждый день собирать тебя по кускам.

Конечно, бывали дни, когда я говорила: «Ну и черт с тобой, я уезжаю». Но куда может уехать женщина с тремя детьми, не имея банковского счета и наличных? Боясь отца и его многочисленных кредиторов, я так и не завела ни собственного банковского счета, ни кредитной кар­точки, поэтому я не могла бы даже снять номер в отеле. Кроме того, Оззи дал указание бухгалтеру: «Если она по­звонит, не давай ей ничего». Семья у меня отсутствовала и ехать мне было некуда.

Пару раз я останавливалась у своей племянницы Джи­ны, которая к этому времени уже вышла замуж. Она все­гда готова была предложить мне для ночлега свою софу. Но у меня ведь трое детей! Что будет со мной, думала я, и решила, что должна плюнуть на все, как когда-то плюну­ла на отца, которому обязана своим нынешним положе­нием. Я жила с алкоголиком, который прошел путь от Артура, смешного и веселого пьяницы, до Халка. Алко­голизм — это болезнь, которая прогрессирует, и о том, как она прогрессирует, свидетельствуют цоступки больного.

Бывали времена, когда я жила в страхе. Он входил в спальню, вернувшись из паба, и мой желудок сжимался от ужаса. Я притворялась спящей и молила бога, чтобы он не поднял меня, чтобы решил, что я действительно сплю. Несколько раз я сажала детей в машину посреди ночи и уезжала куда глаза глядят. Я просто брала их и уез­жала. Я не боялась, что он сделает что-нибудь с ними, мне просто не хотелось, чтобы они находились в этой ат­мосфере. Его пристрастие к алкоголю переросло в при­страстие к сексу, которым он хотел заниматься круглые сутки. Я просила его: «Ну дай мне поспать, прошу тебя», хотя никогда не говорила ему «нет». Я хотела сохранить мир в доме. Проще было сказать «да». Все дело было, на­верное, в общей усталости. Все-таки за шесть лет я шесть раз беременела. Да, мне помогали няни, но, когда я си­дела дома, то старалась проводить все время с детьми. Всем троим не было еще и пяти, поэтому к моменту, ког­да я укладывала их спать, я очень уставала, и тоже хотела спать. И тут муж возвращается из паба посреди ночи, ку­рит сигару прямо в спальне и хочет от меня секса. К люб­ви это не имеет никакого отношения. Ни поцелуев, ни­чего, причем я и сама не хотела его целовать. Как можно делать это, если человек, которого нужно целовать, раз­дражает тебя? Поэтому я просто закрывала глаза, отво­рачивалась и ничего не говорила. Я просто лежала и пла­кала — без всхлипываний, тихо, повернувшись к нему спиной, и молила: «Господи, пусть он заснет поскорее».

В какой-то момент наши отношения оказались настоль­ко плохими, что я предъявила ему ультиматум. Я сказала, что лечу в Лос-Анджелес по его делам, и, если он будет пьян, когда я вернусь, я подам на развод. И когда я вернулась, он пил. Потом в течение двух дней он держался и раскаялся, хотя его колбасило нешуточно.

На третий день утром я проснулась от каких-то стран­ных звуков рядом со мной. Оззи, похоже, подавился. Он лежал неподвижно, глаза его вылезли из орбит, а язык запал глубоко в горло, и он задыхался. Я засунула руку ему в рот, чтобы вытащить язык — жена моего сводного брата Ричарда была эпилептичкой, и я знала, что нужно делать в таких случаях. Я вытащила язык, но руку пришлось держать у него во рту, а челюсти стискивают руку со страшной силой. Так продолжалось минуты полторы, пока он не пришел в сознание минуты на две. Он еще не мог говорить, но глаза вернулись в нормальное состоя­ние. Однако тут же с ним случился еще один приступ, поэтому мы с Тони усадили его в машину и повезли к на­шему врачу на Харлей-стрит. Оззи не мог говорить и на­ходился в полубессознательном состоянии. В больнице его подключили к мониторам и провели целый ряд ис­следований. Это посталкогольный шок, сказали они. Если после долгого пьянства резко остановиться, не при­бегая к постепенному снижению алкогольных доз, орга­низм переживает сильнейший удар.

Однажды я встретилась с Биллом Элсоном, агентом Оззи. Когда-то он здорово помог нам деньгами и спас от преследований отца. Он посоветовал мне стать менедже­ром еще нескольких исполнителей. «Иначе, — сказал он, — люди неизбежно будут воспринимать тебя только как жену».

Он имел в виду Литу Форд, известную среди фэнов как Королева шума. Она когда-то жила в Лондоне и в середи­не семидесятых была одной из участниц первой чисто жен­ской рок-группы «Ранэуэйз». Группа давно распалась, но вокалистка Джоан Джетт сделала неплохую сольную ка­рьеру. Лита Форд, считавшаяся серьезной гитаристкой, тоже пела и даже записала несколько сольных альбомов, которые, правда, не имели успеха. Сейчас она искала но­вого менеджера, и Билл сказал мне: «Готов спорить на ты­сячу долларов, ты сможешь с ней сделать настоящий хит».

То, что она когда-то работала с отцом и ничего с ним не добилась, подстегивало меня. Могу ли я оказаться луч­ше отца? В общем, я согласилась.

Первым делом я занялась ее имиджем. Она всегда была для всех девушкой-рокером, и я решила вытащить ее из маек и джинсов и одеть в хорошую одежду, заставив вы­глядеть сексуально. И это сработало. Ее четвертый сольный альбом Lita стал настоящим хитом, в результате чего она провела свое первое по-настоящему удачное американское концертное турне, которое, правда, ока­залось одновременно и последним. В первую двадцатку хитов попал и ее сингл Kiss Me Deadly, за которым после­довал записанный совместно с Оззи хит Close My Eyes Forever. Он давно написал эту песню, которую не стал за­писывать сам, считая, что ее нужно записать дуэтом с кем-то, а потом решил подарить Лите. Тогда я спросила: «А по­чему бы тебе не записать ее дуэтом с ней?» Песня стала настоящим хитом.

В общем, с Литой кое-что получилось, но главное — я обрела уверенность в собственных силах и решила, что могу продолжать в том же духе. Группа «Куайбойз» игра­ла почти по всему Лондону. Они записали альбом на од­ном из независимых лэйблов, и среди менеджеров шла настоящая охота за ними. И я решила поговорить с ними. Около месяца мы с ними вели переговоры, а потом я ста­ла их менеджером. Я добилась для них существенного контракта с И-эм-ай, и их альбом A Bit of What You Fansy стал хитом всюду, за исключением Америки. Даже в Япо­нии он был замечен.

Оззи не очень нравилось, что я стала заниматься еще одной группой. Я уделяла ей слишком много времени. Как исполнитель он не ревновал. Он был слишком для этого успешен. Все его альбомы получали платиновый статус. По его собственным словам, его злило, что я тра­тила на них массу сил. Возможно, он был прав, они при­ступали к записи нового альбома, а альтернативы мне не было. Я, правда, нашла им в качестве продюсера лучше­го на тот момент парня — Боба Рока, но вокалист никак не мог закончить работу над текстами к новым песням, и начало записи все задерживалось и задерживалось.

Потом я занималась группой «Бонэм», лидером ко­торой был Джэйсон Бонэм, сын знаменитого Джона Бо-нэма. Он был таким же прекрасным барабанщиком, как и его отец, и внешне очень и очень его напоминал. С ре­бятами из «Бонэм» проблем не возникало, они были за­мечательными парнями, и с ними работалось легко. Что же касалось «Куайбойз», они тоже стали настоящей го­ловной болью, так как любили выпить. В любом случае все, что я делала, шло в ущерб дому. Ведь помимо еже­дневной работы это еще и постоянные разъезды, а Оззи это совсем не нравилось. Я пыталась, как могла, улажи­вать все проблемы, но мне самой это напоминало вы­ступление циркового артиста, который крутит тарелки на высоких шестах, бегая то в одну сторону, то в другую, чтобы подкрутить тарелку, дабы она продолжала вра­щаться, а не упала на пол. Моей сценой был весь мир. Я должна была организовывать турне, обсуждать дого­вор о записи альбомов и обеспечивать звукозаписыва­ющие компании демозаписями своих исполнителей. При этом я старалась не разлучаться с детьми больше чем на пять дней и проводить хотя бы выходные с ними. Если я ехала в турне вместе с Оззи, то старалась приез­жать к детям дней через десять, не позже, и, как прави­ло, этого времени хватало, чтобы турне проходило удач­но и все шло гладко. После этого я со спокойной совес­тью могла возвращаться к детям.

В работе с другими исполнителями было три плюса. Во-первых, росла моя уверенность в собственных силах, что немаловажно; во-вторых, я зарабатывала, а мне все­гда было неловко тратить деньги, которые заработал Оззи. Мое участие в его делах сводилось к тому, что я лишь со­ветовала ему делать то или не делать другое.

Если бы в моей жизни не возник Оззи, я бы осталась с отцом и закончила свой путь в тюрьме, как и мой брат. Я знала это и была рада тому, что я с ним, а он давал все, что мне требовалось.

Наконец, в-третьих, впервые в жизни все, что я дела­ла, было законным. Когда я начала сама зарабатывать, я стала платить налоги и могла позволить себе многое дру­гое. Вокруг было полно советчиков, которые объясняли, как и каким образом можно уйти от уплаты налогов. На­пример, зарегистрировав компанию в Панаме, можно не платить английские налоги и прочее и прочее. Но Пана­ма меня не привлекала. Искать лазейки мне не хотелось, тем более что доходы Оззи позволяли этого не делать, а мне хотелось, чтобы все в его жизни было законно и чес­тно. Поэтому мы платили налоги и спали спокойно. Я и подумать не могла, что с Оззи может произойти то, что бывало со мной. Я устала от ночных стуков в дверь или телефонных звонков.

Заработав первые деньги, я сразу закатила рождествен­скую вечеринку. Оззи был в турне по Америке, так что этой возможностью нужно воспользоваться, решила я.

Оззи никогда не любил Рождество, не любит, и не бу­дет любить. Каждое Рождество, что мы с ним проводили вместе, начиналось в баре, а заканчивалось бог знает чем. Отчего так происходило, не знаю. Возможно, оттого, что он сильно напивался.

А мне всегда нравилось устраивать вечеринки. Празд­ники, что давали семейство Арденов, всегда славились своим размахом. Я сказала детям, что в этом году мы уст­роим рождественский праздник, и что это будет лучшийпраздник на свете. Оззи об этом знать не будет, и никто не пострадает.

Я пригласила хор, постановщика, украсила дом елка­ми, отпечатала около пятисот приглашений. Все было тщательно продумано. К дому вела аллея елок, около дома был установлен шатер с канделябрами и рождественски­ми украшениями. Всем пришедшим наливали вино, хор пел им рождественские песни и подносил подарки в ме­шочках, причем я расщедрилась на жемчуг и рубины. Потом всех ждал рождественский ужин со всевозможны­ми гарнирами и отдельным столиком, где можно было выбрать себе самые разные пирожки, которые запивали бренди и заедали лимоном.

Не было никакого секса, наркотиков и рок-н-рол­ла — просто веселье. Люди танцевали под звуки биг-бэн-да. Дети все это видели. Среди гостей были Бон Джови и ребята из «Куайрбойз». Пришли все, за исключением мужей.

Мы с Глорией заранее все тщательно продумали. Они с Терри всегда устраивали вечеринки — и в Англии, и в Америке, но сейчас наши мужья были в турне, а мы все­гда обсуждаем с ними по телефону, как прошел каждый концерт. Сегодня Глории пришлось придумать объясне­ние, почему ее не будет дома вечером. Она сказала, что мы с ней идем в китайский ресторанчик.

К несчастью, у костюмерши, работающей с Оззи, был друг, который сопровождал в турне Джона Бон Джови. Он звонит ей в Нью-Йорк, а именно там в этот день вы­ступал Оззи, и обо всем ей рассказывает. А она передает Оззи, как великолепно все прошло в Лондоне и как жаль, что он сам все это пропустил...

Он просто сошел с ума. Как будто я изменила ему трижды с каждым из наших слуг или переспала со всеми без исключения гостями вечеринки.

Но самое смешное заключается в том, что ему бы ве­черинка не понравилась. Он бы снова напился и спрово­цировал драку. Отмечать Рождество в компании с Оззи бессмысленно. Он ненавидит все, что связано с этим праздником. Он бы все испортил, как обычно.

Я предполагала, что рано или поздно он обязательно узнает о нашей вечеринке, но остановить это меня не мог­ло. Я хотела устроить праздник для детей. Мне хотелось,

чтобы они запомнили его, и им все понравилось. Эми и Келли были одеты в одинаковые бархатные костюмы с белым кружевным верхом, а на Джеке был черный бар­хатный костюмчик. Я сама, как всегда, была одета в сво­бодное черное платье, правда, украшенное драгоценны­ми камешками, специально купленными для этого случая. Я так радовалась, что мы превратили это Рождество в на­стоящий праздник, и что все это проводилось в тайне.

Если бы я организовала праздник на деньги Оззи, я бы ощущала все по-другому. Это напоминало бы поще­чину, но я все сделала на собственные деньги. Двумя дня­ми раньше я была с Оззи в Нью-Йорке, и, расставаясь, не могла сдержать слез. Мне не хотелось расставаться с ним, тем более что Рождество в Нью-Йорке ощущается по-особенному. Нигде в мире не чувствуешь Рождество так, как здесь. А мне предстояло лететь домой в одиноче­стве, и от этого становилось так грустно. Но я ехала до­мой не к другому мужчине, так что в моем поступке не было ничего неприличного или аморального.

Однако Оззи видел все совершенно в ином свете, и понадобилось, наверное, лет пять, чтобы он забыл об этом. Всякий раз, как он слышал слово «Рождество», он обязательно бил меня, и из месяца в месяц повторял: «Эта долбаная вечеринка...»

Хуже всего, что все, с кем мы потом виделись, говори­ли мне, что это была лучшая из всех вечеринок, где они бывали. Понравилось все: еда, цветы, музыканты — ко­роче, абсолютно все. Мне оставалось лишь молить, что­бы при встрече с кем-то из участников той вечеринки раз­говор о ней не заходил. „

Все это было ужасно. В следующую нашу встречу он избил меня. Мы лежали в постели в чикагском отеле, и тут началось. Тушите свет. В него словно вселился бес. Он решил, что у меня роман, и я с кем-то живу. Эта мысль засела у него в голове, как у параноика. Примерно то же было и у Терри с Глорией. Как ма­ленькие, Терри и Оззи заводили друг друга. Будто я пере­трахалась с целым полком. И так продолжалось месяц за месяцем, год за годом. Ужасно.

Через несколько месяцев мы снова были в лос-анд­желесском отеле «Беверли-Хиллз». Стояла теплая весна, и мы взяли на пару дней напрокат открытый «Роллс-Ройс». Дети не вылезали из бассейна, и все, казалось, было так далеко от того лондонского Рождества. Но уже на второй день Оззи затянул знакомую песню про вече­ринку. Не знаю, что спровоцировало его. Я только вер­нулась после встречи с подругой, и тут словно начались боевые действия. С меня было довольно. Я схватила в охапку детей, посадила их на заднее сиденье «Роллс-Рой­са» и поехала в аэропорт, намереваясь вернуться в Лон­дон.

Через несколько минут после того, как моя машина отъехала от гостиницы, Оззи позвонили из вестибюля.

  • Шарон в номере? — это спрашивал отец, от кото­рого не было ни слуху ни духу долгие годы.

  • Нет, она уехала в аэропорт.

  • Ты не возражаешь, если я поднимусь, чтобы пого­ворить?

В любой другой момент Оззи бы просто послал его куда подальше, но он злился на меня, поэтому согласился.

Последовало повторение давнишнего разговора в пабе Уимблдона, только тогда отец обвинял меня в воровстве и безумии, а сейчас в сексуальных извращениях.

Позднее Оззи рассказал мне, что вся его злоба ко мне растаяла, как только он услышал первые обвинения из уст отца, и он лишь кивал головой в такт сыпавшимся в мой адрес гадостям, не желая доставлять Дону удоволь­ствия какой бы то ни было реакцией. Если отец говорил ему, что я трахалась с обезьяной, он лишь кивал в ответ: мол, да, я в курсе. И чем дольше Оззи не проявлял никакой реакции, тем больше терялся отец, пока наконец ему не надоело гово­рить про меня гадости, и он объявил, что уходит. Оззи до сих пор не понимает, зачем он приходил. Подойдя к две­ри, вспоминает Оззи, он обернулся, и глаза его были пол­ны ярости.

— И вообще, кто ты такой, чтобы ездить на «Роллс-Ройсе»? — сказал отец перед уходом.

Оказывается, он увидел, как я отъезжала от «Беверли-Хиллз», и решил, что машина наша, и это просто убило его. Зависть настолько, должно быть, овладела им, что он решил сделать еще одну попытку расстроить наши от­ношения.

По его словам, я была проституткой, спала с неграми, умыкнула у него деньги и музыкантов. На этот раз он превзошел самого себя. Я даже хотела заняться сексом с ним самим. Что может быть ужаснее?

Единственная проблема, с которой я сталкивалась в своей работе с Оззи или кем-то другим, — это дети. Наша первая няня из Бирмингема только-только закончила двухгодичные курсы. В свои девятнадцать лет она каза­лась чрезвычайно наивной. Постоянные поездки не пу­гали ее. Эми была еще совсем маленькой, мы колесили по Америке, и я искала няню, чтобы самой заниматься организацией выступлений и следить за тем, как идут концерты Оззи. Его дети от первого брака часто бывали у нас. Джессике было почти четырнадцать, а Луису десять, поэтому нам требовался человек, который бы мог спра­виться с любым возрастом.

Мы переезжали из одного города в другой через всю Америку, а впереди были Гавайи и Япония, и вот посреди турне няня заявила, что уходит, устав от бесконечных пе­реездов, и что нашла семью в родном Бирмингеме, где и будет работать в дальнейшем. Ее можно было понять. Долго жить в разъездах непросто, но мне от этого легче не стало. Она хорошо справлялась с Эми, в то время как я уже ждала Келли. А семья в Бирмингеме оказалась се­мьей Тельмы, так что в дальнейшем ей предстояло зани­маться Джессикой и Луисом. К тому же выяснилось, что она спала с одним парнем из нашей бригады технического обслуживания.

Потом появилась няня, которая спала с одним из му­зыкантов группы (и с Оззи тоже). Перед тем как взять ее на работу, я решила присмотреться к ней. По ее словам, она любила шить и читать. На вопрос, встречается ли она с кем-нибудь, она ответила «нет». Была ли она замужем? Тоже нет. Единственное, о чем она спросила меня: «Где ближайшая библиотека?» Ну и, естественно, продемон­стрировала мне свой диплом и прочие бумажки.

Накануне Рождества она неожиданно попросила двух­дневный отпуск. Я отпустила ее. А потом раздался теле­фонный звонок. Это была няня, и звонила она из боль­ницы.

  • Что случилось? С тобой все в порядке? — спросила я.

  • Я сделала аборт.

  • Но у тебя даже нет друга. Нет, он, видимо, все-таки был.

Потом кто-то, назвавшийся ее мужем, требовал свою жену к телефону. Жену! Выходит, она забеременела не от мужа, а от друга.

Затем позвонила снова сама няня.

— Вы заберете меня?

  • Нет уж, — ответила я, — я больше не желаю тебя видеть.

  • Я могу заехать, чтобы забрать свои вещи?

  • Конечно.

Был канун Рождества, и к пяти часам на улице уже стемнело. Она появилась со своим другом, а я не собира­лась больше впускать ее в дом, поэтому выгребла все барахло из ее комнаты и сложила у входной двери, а когда она объявилась, выбросила все на улицу. Одежда лежала на машине, на дорожке, на клумбах, висела на кустах. А стереосистему я поместила на крышу ее машины, пос­ле чего заперла дверь и выключила на улице свет. Чело­век, которого я привела в дом, чтобы он заботился о моих детях, оказался лжецом и мошенником. Больше о ней я никогда не слышала.

После нее у нас была молоденькая англичанка с ру­мяными щечками и светлыми волосами, очень добрая, носившая парусиновые брюки. До нас она работала в дет­ской больнице. Когда однажды я вернулась из Японии без предупреждения, то не обнаружила дома ни ее, ни детей, а машина стояла у ворот. Я позвонила в садик, и дети были там, а она собралась и уехала. Что бы случи­лось, если бы мой рейс задержался? Потом стало извест­но, что она устраивала у нас дома вечеринки, а если дети спускались вниз, она кричала на них и загоняла обратно в кровать.

В Америке у нас была няня, которая просила отпус­тить ее на один день в Диснейленд с Эми и Келли и еще одной няней. Я заказала им лимузин и купила билеты, но в Диснейленде детям разрешается кататься на аттрак­ционах только в детских креслах. Так они оставили моих детей совершенно незнакомым людям, а сами пошли ка­таться. Эми рассказала мне обо всем после возвращения.

Поражает, насколько глупы все они были. Им каза­лось, что они могут вытворять все, что угодно, и никто об этом никогда не узнает. Эми было всего пять лет, но мало что ускользало от ее внимания. Это она застала одну из нянь в туалете на перТзом этаже, когда та обжималась с поваром, которого мы пригласили для обслуживания ве­черинки, причем этот повар был женщиной. Она была пьяна в стельку, настолько, что я решила проучить ее. Вечером, уложив ее спать, я с подругой вывалила в миксер собачий корм «Педигри», кофе, сахарный песок, со­евый соус, масло и кетчуп, смешала все в однородную массу и вылила на нее. Утром, проснувшись, она реши­ла, что ее стошнило. А потом она уволилась.

Самая сложная в жизни вещь — это найти для детей хорошую няню. Они приходят в твой дом, и ты просишь их заботиться о твоих детях, об этом удивительном и не­повторимом божьем даре, а они лгут тебе, обманывают, воруют и норовят переспать с твои мужем. Мой совет всем матерям: никогда не берите в няни молоденьких девушек, какое бы доверие они вам ни внушали. Список нянь, ко­торые сбегают с отцами детей, за которыми они присмат­ривали, необычайно велик. У меня их был не один деся­ток, а если вам нужна не одна, а две няни, то список про­блем двукратно увеличивается. Могу честно сказать, что поладить мне удалось лишь с немногими. Это Клэр, зна­комая Тони, которая была прекрасной няней, и Ким, ко­торую я нашла в Калифорнии и у которой мои девочки были свидетелями на свадьбе. Она замечательный чело­век и работает сейчас в специальной школе для проблем­ных детей. Ну и, конечно, Мелинда.

В 1989 году был такой момент, когда напряжение у нас дома достигло апогея. Шел сентябрь, Эми только что исполнилось шесть лет. Оззи был явно на грани срыва. Он то и дело ходил из студии в дом и возвращался об­ратно, прихватив бутылку пива из холодильника. И на все у него находились ответы, хотя я и цеплялась к нему постоянно, вместо того чтобы не обращать на него вни­мания или заниматься своим делом. Мы все время ца­пались, он был настроен подраться, и за эту неделю уже бил меня раз пять. Стоило мне только сказать что-ни­будь ему поперек, как он распускал руки, и мне доста­валось по голове, в грудь — куда попадет. Не знаю, что думала об этом обслуга. В чужом доме всегда все непросто, тем более что он не избивал меня до полусмерти и не нападал на меня с ножом или пистолетом. За какое-то сказанное слово он бил один раз. Что может тут по­делать домоправительница? Или няня? Они ведь тоже боялись его.

Ту неделю он бил меня каждый вечер, и я вся была в синяках от его ударов. Синяки у меня появляются с не­обычайной легкостью. Сперва они сине-фиолетовые, по­том постепенно начинают зеленеть.

Неделя была ужасной. Я впадала в состояние ужаса, когда он возвращался днем из паба, а потом ждала, пока Тони не отвезет его туда же вечером.

Однажды он здорово напился. К тому же наглотался какой-то гадости и завалился в кровать. Я читала внизу. Тони и няня были у себя тремя этажами выше.

Дом был старый, стены толстыми, а звукоизоляция отличной, поэтому я не слышала, как он спустился вниз, и поняла это, только когда открылась дверь в гостиную. Он вошел и сел на диванчик напротив меня. Вокруг квад­ратного кофейного столика было три таких диванчика. И тут он заговорил.

  • Мы решили, — сказал он.

  • Мы? И что же вы решили?

  • Что ты должна умереть.

Я посмотрела ему в глаза. Когда он не в себе, его глаза лишены всяких эмоций. Я о таких глазах говорила: «Все ясно, жалюзи опущены». Он все еще мог видеть, но за этими глазами никого не было. Глаза мертвеца. Можно умолять его на коленях, можно приставить пистолет к виску — в таком состоянии Оззи не слышал и не воспри­нимал ничего. Когда я увидела его глаза, я испугалась. Он передви­нулся на соседний диванчик слева от меня.

— Нам очень жалко делать это, — продолжал он, — но, видишь ли, у нас нет выбора.

Он говорил очень спокойно и очень вежливо. Ника­ких ругательств, ни «ну ты, корова» или «скотина». Все было очень и очень спокойно. Я еще никогда не видела его таким. Никогда. Я была приучена совсем к другому, и знала, чего можно от него ждать. Сейчас же я оказалась на краю пропасти.

И тут он прыгнул. Я сидела, закинув ногу на ногу на диване, как я сижу всегда, и он буквально набросился на меня. Я даже не успела снять одну ногу с другой, как он навалился на меня всем своим весом, схватил меня за гор­ло, и мы покатились на пол. Он встал на колени и при­нялся душить меня. Я не могла даже кричать — его руки сжимали мое горло, и я задыхалась. Я чувствовала, что теряю сознание, и в то же время моя рука пыталась на­щупать кнопку тревожного зонка на кофейном столике. Очень часто я сама или няня находились одни в огром­ном доме, поэтому такие кнопки у нас были в каждой комнате. Я знала, что она где-то на столе, а на крыше была установлена мощнейшая сирена, над которой мы все вре­мя смеялись, потому что она орала, как иерихонская тру­ба. Наконец я нащупала кнопку и нажала ее. Сирена включилась, ее звук разносился по всему дому и отдавал­ся у меня в ушах. Это было последнее, что я помню.

Когда я пришла в себя, Оззи уже не было, а я попыта­лась добраться до кухни. И тут постучали в дверь. Наша сигнализация была соединена с полицией, и через не­сколько минут после того, как она сработала, они при­ехали.

— Мой муж, — еле выговорила я, — мой муж пытался меня убить.

Мое сердце билось учащенно, а горло страшно болело.

— Вы знаете, где он сейчас находится?

Я лишь отрицательно покачала головой. Я понятия не имела, где он может быть, а горло слишком болело, что­бы говорить, к тому же я поняла, что обмочилась. Детектив отвел меня назад на кухню, а полицейские стали под­ниматься наверх. Потом до меня донеслись крики и шум. Они обнаружили его в спальне и пытались надеть на него наручники. А он пытался отбиться от них. Эхо его голоса металось по холлу.

— Это мой дом! Вон отсюда! Вы не имеете права так обращаться со мной в моем доме!

Они надели на него наручники и увезли из дома пря­мо в нижнем белье.

Детектив отвез меня в полицейский участок Эмерше-ма, где меня сфотографировали голой по пояс, чтобы были видны следы его побоев. Няня осталась с детьми, а Тони собрал кое-какие вещи Оззи и привез их в поли­цейский участок. Оба они были потрясены случившим­ся. Никто из нас не сказал ни единого слова. Когда меня привезли назад, в доме все было спокойно. Я поднялась наверх к детям. Они спали. Слава богу, они ничего не ви­дели. Я села прямо на пол у дверей их спален и впервые в жизни почувствовала себя свободной.

 

15. СВОБОДА

 

Я так и просидела всю ночь у дверей комнат, где спали дети. Я ни разу не пошевелилась и не плакала. Мне было так спокойно. Будто с меня сняли страшный груз. Оззи больше не было. Больше он не сделает мне больно. Те­перь я могу не бояться, что посреди ночи он вернется и начнет бить меня, или оскорблять, или требовать секса.

Я почти физически ощущала, что тяжелый груз сва­лился с моих плеч. Словно какая-то непостижимая вол­на омыла и очистила меня, и я просто сидела около дет­ских комнат, завернувшись в одеяло.

Все, что я чувствовала, это легкость и свободу. В доме стояла тишина. Не было ни шума, ни грохота, дети спали спокойно, и их дыхание было таким легким, что я чув­ствовала его на собственной щеке.

Утром я повезла их в школу. Открыв ворота и выехав на улицу, я услышала, как дети спрашивают: «Мама, кто все эти люди, которые фотографируют нас?» И тут я по­няла, что все случившееся — это не просто наша личная семейная трагедия.

Я ответила, что понятия не имею, но, видимо, инфор­мация о происшедшем уже просочилась в средства массо­вой информации. Я решила поставить в известность ди­ректора школы и его жену, чтобы они приглядели за деть­ми, и чтобы никто из посторонних не проник в школу. Домой я вернулась по другой улице и въехала через запасные ворота. Едва я вошла, как поняла, что телефон в доме звонил не переставая, а по телевидению расска­зывали о нас. И вот тут я заплакала. Я плакала и никак не могла остановиться. Оззи утром предстал перед судом, после чего его отвезли обратно в полицейский участок и заперли в камере, где он провел последнюю ночь.

Колин, приехав проведать меня и узнать, как я себя чувствую, сказал, что ему дали адвоката, но отказался передать слова Оззи. «Это просто убьет тебя, — сказал он. — Послушайся моего совета и ни в коем случае не ходи в суд. Он все валит на тебя, я найду тебе адвоката».

Но мне не нужен был адвокат. Я не сделала ничего плохого и не собиралась появляться в суде. Меня не ин­тересовало, что там происходит.

На следующий день ко мне заявился детектив и спро­сил, собираюсь ли я выдвинуть против Оззи обвинение. Если да, сказал он, то его будут судить за попытку убий­ства. Я сказала, что подумаю.

Он не обладал деликатностью Колина и рассказал мне о попытках Оззи оправдаться: я ему изменяю и лгу, у меня много разных мужчин и я использую его как добытчика денег. Я сказала, что мне все равно, что он утверждает. Что бы он ни говорил, меня это не волнует, ведь всем, кто знает меня и моих детей, правда известна. Оглядываясь назад спустя пятнадцать лет, я понимаю, что Оззи был очень напуган, поэтому и плел всякие небы­лицы вместо того, чтобы признать, что просто перебрал и не сознавал, что делает. А тогда мне надо было решать, что делать: выдвигать обвинение против него или нет.

Снова позвонил Kojthh. «Попробуй догадаться, кто хочет связаться с Оззи и предложить ему помощь?» — спросил он.

Да-да, в городе объявился дуэт — Арден и сын. Вся­кий раз, когда Оззи появлялся в суде, они подсылали ему кого-нибудь из своих громил, чтобы прощупать ситуа­цию. Ничего не получилось. Тогда они послали ему теле­грамму, а Оззи передал ее Колину, когда тот пришел к нему на свидание. Ну а Колин передал ее мне. А я поло­жила ее в горшок Джеку, чтобы он сделал с ней то, что нужно было сделать. Потом я за&ернула ее в бумагу и от­правила по почте брату.

Он уже заявил в одной из газет, что совсем не осужда­ет Оззи. Более того, он сказал, что не понимает, как Оззи мог так долго меня терпеть.

Я вставала утром, отвозила детей в школу, потом приво­зила назад домой. Обед, домашние задания, занятия и игры — так шли дни. Я так никуда и не пошла. Я словно впала в спячку. На меня слишком давили, и это мешало при­нять решение. Держать Оззи в камере долго они не имели права, а я старалась оглянуться назад на прожитую жизнь.

Однажды, поздним вечером 1978 года, я встречалась с Бритт Экланд в частном пивном клубе «Он зе Роке» на Сансет-стрип, где обычно тусовалась элита музыкальной индустрии. Ушли мы примерно в половине третьего ночи. Я была за рулем «Роллс-Ройса», и, по словам Бритт, еха­ла очень неуверенно, поэтому нас остановила полиция. В Калифорнии, если тебя подозревают в том, что ты не трезв, тебя могут заставить постоять на одной ноге или попросить пройти по линии, а я даже вылезти из машины долго не могла. Наконец я выпала из машины и очутилась на мостовой. Тогда на меня надели наручники и отвезли в полицейский участок Западного Голливуда. Я кричала и ругалась, как жена сапожника. Они продержали меня там, видимо, часов до семи утра, пока Бритт не внесла за меня залог, а потом не отвезла домой, где Рэчел уложила меня в постель.

Я говорю «видимо», поскольку утром ничего не по­мнила. Я не помнила, что с нами произошло, у меня вголове была разве что пара стоп-кадров: я смотрю на мир через решетку полицейской машины (решетка отделяет водителя от арестованного) и в одном белье скандалю в полицейском участке. А потом подружка позвонила мне и сказала: «Я рада, что это с тобой случилось. Может быть, теперь ты научишься вести себя».

Что же было со мной? Я не помню ничего, за исключе­нием этих двух стоп-кадров. В памяти не осталось просто ничего. По всей видимости, я так орала, что женщины-по­лицейские раздели меня до белья, чтобы хоть как-то за­ткнуть мне рот, думая, что мне станет стыдно и я угомонюсь.

Я была в таком состоянии, что вполне могла убить кого-то. Я совсем забыла об этом на долгие годы, но в нужный момент мозг вернул мне эти воспоминания. Я была в тот вечер Оззи. Или Оззи был мной.

После этого я поняла, что не могу выдвинуть против него обвинения. Он был настолько обдолбан, был на­столько не в себе, что в тот момент он не был Оззи. Если бы он был трезв или просто пьян, тогда я бы, конечно, потребовала «отрубить ему голову», но теперь я поняла, что никогда этого не сделаю. Иначе его упекут в тюрьму надолго, а я любила его, и дети нуждались в отце. Не помню уже детально, как все было, но ему предъ­явили гораздо менее тяжелое обвинение. Не помню точ­но, но, возможно, оно было сформулировано, как «со­противление полиции». Суд, тем не менее, предписал ему не приближаться к нашему дому и не общаться со мной и детьми. Я сама в суде так и не появилась и никаких пока­заний не давала, а заставить меня они не могли, ведь я
была его женой. Его направили на лечение в восстановительный центр «Хантеркомб Мэйнор» под Мейденхедом. Я сказала де­тям, что ихотец в турне. Они привыкли, что его часто нет дома, но я все-таки старалась следить за тем, чтобы они не узнали чего-нибудь в школе. К счастью, до них ничего не дошло, хотя однажды Джек сказал, что его друзья го­ворили о его папе.

  • И что они сказали, Джеки?

  • Они сказали, что папа ест людей.

  • А что ты сказал им на это?

  • Я просто пересчитал всех, кого знаю, и никто не пропал, значит, он никого не съел.

Не хватало одного человека —моего мужа. Иногда, если я задерживалась где-то, я пугалась: «Господи, Оззи убьет меня теперь!» Но потом вспоминала, что его нет, и что при желании я могу еще задержаться, что я вообще могу делать все, что хочу. Мало-помалу я начала приво­дить свою жизнь в порядок, думать о разводе и о том, что пора бы похудеть.

С деньгами все было в порядке. Деньги я по-прежне­му получала через бухгалтера — Оззи не перекрыл доступ к своим деньгам, да я и сама зарабатывала. Но бьгло так странно не общаться с Оззи, а он начал писать мне пись­ма, от которых ныло сердце. Они были полны раскаяния, сожаления и обещаний исправиться.

«Я знаю, что со мной много проблем, но я никогда не хотел причинить тебе боль...» — примерно такие слова были в каждом его письме. Я решила позвонить ему. Мы оба ры­дали, я сказала, что люблю его, он сказал, что хочет видеть меня, и попросил привезти детей, а я сказала, что подумаю.

Несмотря на то, что я любила своего мужа, я стала заме­чать, что мне снова нравится жизнь одинокой женщины. У меня все было хорошо, и я могла когда угодно обедать в обществе подруг. Последние несколько лет буквально опу­стошили меня. Больше всего мне хотелось быть со своими детьми. После этого главной заботой была алкогольная проблема Оззи. Когда я познакомилась с ним, он тоже пил, но был душой компании. Все зазывали Оззи к себе, ведь он был комиком и весельчаком. Он знал все песни и всегда охотно подпевал. Однако постепенно он превратился в не­желанного человека, стал грубым, а потом злым, готовым то и дело спровоцировать драку. Мишенью его насмешек обычно была я, и друзей это не радовало. Поскольку его поведение их смущало, нервничать начинала и я сама. Так мы перестали выходить в свет. Наша жизнь замкнулась на доме. У меня все еще был офис в Лондоне, но большую часть вопросов я решала по телефону, связываясь по вечерам, а то и по ночам с Америкой или Японией. Я стала привыкать к такому образужизни. И вдруг пропала причина торопиться домой. Девочки в офисе то и дело обращались ко мне с пред­ложением провести вечер вместе: «Шарон, ну давай! Мы приглашаем тебя на ужин».

К тому же, наконец, у меня была няня, которой я могла доверить детей. Няня, работавшая у нас в ночь, когда Оззи попытался убить меня, сбежала через несколько дней. Я не могу ни в чем обвинить ее. На нее столько всего сва­лилось. А потом Тони предложил на роль няни свою зна­комую из Ньюкасла. Клэр была милой девушкой, меч­тавшей о работе стюардессы, но, к счастью, он смог пе­реубедить ее и привезти к нам в Бакингемшир. Она была молоденькой и хорошенькой, а дети просто обожали ее, как и Тони, которого они знали всю свою жизнь. Так что у нас все было хорошо. А когда Клэр нужен был отдых или когда я улетала в Штаты и требовалась еще пара рук, за дело бралась Линн. Теперь я могла ходить в кино не только на диснеевские мультики. И могла приглашать к себе своих друзей. И это мне нравилось.

— Понятное дело, — говорили мне знакомые, — тебе надо развестись с ним. — Конечно, я разведусь с ним, — отвечала я.

Но дело было в том, что я не хотела разводиться, хотя и не решалась признаться в этом, не только кому-то, но и самой себе.

Наконец я поехала к нему и поняла, что была абсо­лютно права, не выдвинув против него никаких обвине­ний. Человек, который пытался убить меня, был совсем не тем, за кого я выходила замуж. Я по-другому смотрела теперь на все случившееся. Я страшно скучала по нему, хотя и понимала, что возвращаться домой ему слишком рано. Он и сам понимал это, да и суд не разрешил бы ему сейчас вернуться. Ему нельзя было даже покидать терри­торию лечебницы. Но он держался молодцом, у него было время все обдумать без давления со стороны, ведь там он только и мог что думать.

В этой лечебнице не использовалась двенадцатисту-пенчатая система лечения, она не была связана с Обще­ством анонимных алкоголиков, но определенные требо­вания к больным все же предъявлялись. Телефонные звонки были ограничены, зато Оззи дали отдельную ком­нату. Тони привозил ему нужные вещи, а сестры навеща­ли его. Думаю, бывали у него и другие посетители. Нако­нец, через три месяца я привезла ему детей, после чего они стали ездить к нему дважды в неделю. Через пять ме­сяцев он приехал домой, и я сказала ему, что, если он тро­нет меня хоть пальцем, я отдам его в руки полиции. Я дей­ствительно была готова к этому. Я не хотела, чтобы меня снова били. Я устала бояться. В результате он вернулся домой.

Я пытаюсь вспомнить, сколько о» продержался без бутылки. Наверное, несколько недель. Всего несколько недель.

Началось все с того, что он пытался пригубить то там, то тут. Люди думают, что алкоголик — это человек, который пьет без удержу. С ним все было много хуже. Если ты все время пьешь или принимаешь наркотики, в мозгу происходят необратимые химические процессы. Что-то потом восстанавливается, например, остроумие или уме­ние шутить, а что-то нет. В полиции ему твердо дали по­нять, что он им не нравится. Особенно это касалось де­тектива, убеждавшего меня дать против Оззи показания. Оззи привык, что может расположить людей к себе, стать их любимцем. На них это не произвело никакого впечат­ления. Они не клюнули ни на одну его наживку. Для них он был просто испорченной рок-звездой.

Второй раз в жизни я похудела в результате своего не­счастья. Когда Оззи вернулся, я похудела до восьмого размера. Примерно так же я выглядела десять лет назад, когда мы работали в студии Монмаута.

Мои отношения с Литой Форд стали сходить на нет. Я начала работать с ней, когда была толстой. Теперь же похудела, а наши отношения испортились. Однажды она пригласила меня на ужин, во время которого объявила, что увольняет меня.

— Если ты не возражаешь, я схожу в туалет, а потом мы продолжим разговор, — сказала я.

Но я не вернулась. Я села в машину и уехала. Больше я никогда не видела ее. Она осталась должна мне бог знает сколько денег, но я решила наплевать на них. Она никог­да не нравилась мне, я не уважала ее, поэтому подумала: «Ну и бог с тобой, забудь об этих чертовых деньгах и будь здорова». Я была рада, что отделалась от нее, да и взя­лась-то я за нее из-за отца. Но теперь я устала. Одним человеком, о котором надо думать, стало меньше.

В глубине души меня тревожили сомнения: а что, если еще что-то случится? Мне ведь надо поднимать детей, поэтому работа мне нужна. Но, в конце концов, Оззи был прав, говоря: «Ты слишком дешево продаешь себя». На мне теперь были лишь две группы, если не считать его и детей. И я объявила ребятам из «Бонэм» и «Куайрбойз», что оставляю работу менеджера. «Удачи вам и всего доб­рого». Они нашли других менеджеров, но ни те, ни дру­гие больше ничего особенного не записали. Как и Лита, эта старая перечница. Не стану говорить, что все дело в том, что меня не было с ними. Просто так все сложилось.

Неожиданно для себя я вдруг поняла, что наша беда в том, что живем мы в Англии, а зарабатывает Оззи на жизнь в Америке и Японии. Я, как могла долго, боролась за то, чтобы дети учились в одной и той же школе и води­ли дружбу с одноклассниками. Но это разлучало нас с Оззи, а сохранить семью мне хотелось ничуть не меньше, чем вырастить детей в Англии. Я чувствовала, что вино­вата перед Оззи и что, если мы с ним не будем все время вместе, я потеряю мужа. Я металась между ним и детьми, летала к нему, потом назад и снова к нему. Это было по­хоже на безумие. Получалось, что по сравнению с Оззи я летаю в три или в четыре раза больше.

Мы решили перебраться в Лос-Анджелес и взяли в аренду дом в Пасифик-Палисейдз, неподалеку от побе­режья Малибу, потому что дети любили пляж. Да и нахо­дился дом в пригороде, куда добраться на машине не было проблем. Это место вообще было рассчитано на семей­ные пары с детьми. А детей я определила в школу «Кэл­вин Кристиан», где нужно было обязательно носить фор­му. Мы были там очень счастливы.

 

16. ПАСИФИК-ПАЛИСЕЙДЗ

 

Мы переезжали, меняли континенты, но жизнь про­должалась, причем в том же ключе, что и раньше. Под­нимала детей и отвозила в школу мама, мама проверяла, не забыли ли они пообедать, и мама забирала их из шко­лы домой. Она же следила за тем, чтобы дети делали уро­ки, она же устраивала им праздники и старалась убедить, что Рождество — это лучший праздник и что все у них в жизни хорошо.

Я старалась, чтобы они не видели пьяных выходок Оззи, к тому же Келли и Джек были слишком малы, что­бы что-то понимать. А вот Эми уже многое понимала. Все, что я могла сделать для них, это постараться дать им на­столько хорошее воспитание, насколько возможно, пока Оззи ездит с концертами или лежит в реабилитационной клинике, появляясь дома лишь время от времени.

Как-то я навещала его в клинике, и Эми была со мной. Я искала ключи от машины, когда ко мне подошел человек.

— Миссис Осборн?
Я улыбнулась в ответ.

  • Думаю, вам стоит знать, что у вашего мужа болезнь Паркинсона.

Позвольте, вы кто? Доктор? И вы говорите мне об этом не в клинике, а на парковке, да еще в присутствии дочери? А главное, хочу вам сообщать: у него нет болез­ни Паркинсона!

  • Уверяю вас. Я опытный врач.

  • А я говорю вам: идите ко всем чертям! Я была вне себя. Я стою на парковке в какой-то дыре, а мне походя сообщают, что у моего мужа болезнь Пар­кинсона. Да как он посмел?!

Такое уже бывало в двух других клиниках. Когда ты алкоголик и пьешь не переставая, ты просыпаешься в поту, и у тебя дрожат руки, пока не выпьешь. Вот что было с ним, вот с чем они спутали болезнь Паркинсона.

За многие годы я прекрасно научилась понимать орга­низм Оззи. Но однажды он проснулся, и у него отказали ноги. Я растерялась. В икрах абсолютно не ощущался мышечный тонус. Мы поехали в клинику, которая зани­малась спортивными травмами, но там ничего не смогли сделать. «Это неврологическая проблема», — сказали нам. Мы отправились к неврологу, потом к другому, но никто ничего не мог нам объяснить. Оззи прошел массу тестов, ему сканировали мозг и все, что только можно было ска­нировать. Наконец один врач сделал ему пункцию спин­ного мозга. «Это PC», — сказал он, и, поскольку я поня­тия не имела, что это такое, объяснил — «рассеянный склероз». У меня подкосились ноги.

Я даже не решилась сказать об этом Оззи и полгода ез­дила в группу по поддержке больных рассеянным склеро­зом при Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, благо это находилось в Вествуде, всего в двадцати минутах езды по Сансету. Я пыталась понять, что это за болезнь и что нужно делать, чтобы как-то бороться с ней. Больше ничего подобного с его ногами не происходило, но делать какие-то далеко идущие прогнозы было опасно. Оззи было сорок четыре. Я предпринимала долгие пешие прогулки по берегу озера Шрайн и прилегающему парку, разглядывая установленные повсюду цитаты из Библии и Корана в поисках ответа на терзающий меня вопрос, в надежде, что на меня снизойдет просветление. Я думала и думала и, на­конец, в полном одиночестве приняла решение.

Последний альбом Оззи No More Tears стал лучшей работой за всю его жизнь. За ним последовало турне, и всюду все билеты были заранее распроданы. Мы погово­рили с Оззи, и я предложила ему на время отказаться от работы. Постоянные разъезды, а также алкоголь и нар­котики истощили его организм, убеждала я его. И он со­гласился отказаться от большинства концертов, оставив несколько главных. В результате его турне No More Tears* превратилось в турне No More Tours**. Я рассказала обо всем Глории. Она была моей подругой и единственным человеком, которому я могла рассказать о его диагнозе, и мы решили, что Оззи стоит закончить там, где он на­чал — в «Блэк Саббат».

Мы сообщили о нашей идее Айомми и другим ребя­там, и все были рады. Все, кроме Ронни Дио, который к этому времени снова пел у них в группе. Тогда они на­шли нового вокалиста. Им стал Роб Хэлфорд, который тоже был родом из Бирмингема и, в отличие от Дио, не считал себя центром вселенной. Он пел в очень успеш­ной тогда группе «Джудас Прист», с воодушевлением от­кликнулся на предложение и был готов петь даже при участии приглашенного со стороны гостя. В результате «Саббат» играли в первом отделении, потом на сцену выходил Оззи со своей группой, после чего к Оззи при­соединялись трое музьгкантов оригинального состава «Блэк Саббат» и они вместе исполняли четыре песни. Получалось потрясающе. Эмоции били через край.

Буквально перед двумя последними концертами гла­ва звукозаписывающей компании, где писался Оззи, по­просил меня о разговоре тет-а-тет. Си-би-эс к этому мо­менту превратились в «Сони», и возглавлял ее Томми Моттолла, известный человек в мире музыки, бывший менеджером дуэта «Холл энд Оутс». Он сказал, что аль­бом No More Tears имеет такой коммерческий успех, что он не понимает, как может идти речь об уходе отдел. У ме­ня не было иного выхода, как сказать ему о рассеянном склерозе.

  • А вы уверены в диагнозе, Шарон?

  • Уверена. Вполне. Это диагноз невролога.

  • А вы получили подтверждение у другого специа­листа?

  • Нет.

  • Значит, вам обязательно нужно провериться еще у одного врача. Я найду вам хорошего специалиста в Аме­рике, и вы проконсультируетесь у него.

И он нашел врача в Бостонском медицинском центре Святой Елизаветы, где занимаются исследованиями в области неврологии. Более того, он купил билеты на рейс из Детройта, где как раз в это время играл Оззи. Врач осмотрел Оззи, взял у него пункцию спинного мозга и отпустил нас, заявив, что он теряет с нами свое драго­ценное время: «У него нет никакого рассеянного склеро­за». Сам Оззи понятия ни о чем не имел и чуть не лишил­ся дара речи, когда я объяснила ему, в чем дело. Он ра­зозлился, что я держала его в неведении, но в то же время был очень благодарен, сказав, что, если бы он узнал о та­ком диагнозе, мог бы покончить с собой.

Госпиталь Святой Елизаветы занимался исследовани­ями совместно с Оксфордским госпиталем Джона Рэдклиффа, и нам было рекомендовано проконсультировать­ся также у них, поэтому сразу после того, как Оззи дал свои последние два концерта с «Блэк Саббат», мы выле­тели в Англию и пошли туда на прием. «У вас все в по­рядке, можете не беспокоиться», — таков был их вердикт.

Но некоторые симптомы у Оззи все-таки оставались, а с годами стали появляться новые, причем все они уси­ливались, когда он напивался. Похоже, алкоголь их про­воцировал: иногда ночью тело Оззи как-то выгибалось, а руки ему сильно стягивало, и он выл, как собака. Я дума­ла, виной всему алкоголь, но только летом 2003 года мы начали понимать, что провоцирует эти симптомы. К тому времени его тело вело себя уже совсем странно. У него начинали дрожать руки, когда он пил, а ведь у алкоголи­ка руки дрожат не во время питья, а пока он не выпьет. Я поняла, что дело не только в алкоголе, но и в чем-то еще, быть может, в неврологии. Когда-то Майклу Дж. Фоксу поставили диагноз «бо­лезнь Паркинсона», и я читала в журнале «Пипл» статью о неврологе, с которым он консультировался после это­го. Звали его доктор Роупер.

 

* Нет слезам (англ.).

** Нет турне (англ.).

Он был отличным специа­листом и посоветовал Фоксу лекарства, которые, хоть и не исцелили его от болезни (вылечить это заболевание полностью пока не может никто), но стабилизировали ситуацию и свели симптомы к минимуму, что позволило ему вести нормальный образ жизни.

Я связалась с докто­ром Роупером и договорилась, что он посмотрит Оззи, даже не по поводу болезни Паркинсона, а просто пото­му, что он хороший невролог. В результате Оззи прошел все необходимые тесты. Доктор отправил на исследова­ние его ДНК и показал его еще нескольким специалистам. Наконец, поставили диагноз. Принято считать нормой, если у человека видоизме­нена одна из хромосом, однако шансы, что две, имею­щие подобный дефект, влюбятся друг в друга и потом поженятся, равны практически нулю. Но именно так обстояло дело с родителями Оззи. Вот почему Оззи такой особенный. Сейчас в мире есть всего три человека с по­добными симптомами. Названия у этой его особенности нет. Если вы страдаете дрожью в теле, которая имеет не­врологическое происхождение, ее принято характеризо­вать как проявление синдрома болезни Паркинсона. На самом же деле в случае с Оззи болезнь не развивается так, как у больных Паркинсоном, и многие симптомы вооб­ще не проявляются. Сейчас врачи пишут целый научный труд, основываясь на наблюдениях за Оззи, и в один пре­красный день Оззи Осборн станет известен и в мире ме­дицины.

Таким образом, в 1992 году перед нами встала пробле­ма: сможет ли Оззи продолжить свою музыкальную ка­рьеру. Нельзя было с облегчением сказать: «Я думал, у меня рассеянный склероз, но, слава богу, это не так — у меня совсем другое заболевание». В музыкальном бизне­се так: ты можешь спокойно работать, будучи наркома­ном или убийцей, но, если ты болен, — пиши пропало. Тебя съедят.

Мы решили, что Оззи будет отдыхать год, тем более что он только что выдал прекрасный альбом. Однако сразу поползли слухи. Они всегда быстро расползаются. Он болен? С ним все в порядке?

После того как Оззи поставили неверный диагноз, меня в Америке стало раздражать все. Одни указатели на улицах чего стоят: «Тупик», «Не ходить», «Прохода нет». В общем, я решила вернуться в Англию. К этому време­ни мы уже продали «Бил Хаус». С ним было связано мно­го грустных воспоминаний, поэтому я не жалела о его продаже. К тому же он замучил нас тем, что ремонтники называют принципом домино: починка одного требова­ла починки другого, и так до бесконечности.

Нужно было снова искать дом. Мои требования были просты. Он должен находиться неподалеку от школы, куда ходили дети, и недалеко от домов их друзей. Он не должен стоять вблизи крупной дороги и должен иметь обширный участок. Подходящих объектов было немно­го, и находились они далеко друг от друга.

Первое, что мне понравилось в «Уэлдерсе», — это сам адрес: Уэлдерс-хаус, Уэлдерс-лэйн, Джорданз, Бакингем­шир. Второе (я сочла это добрым знаком) — дом стоит в поселке квакеров, а главным плюсом было то, что в ок­руге нет ни одного паба. Я немедленно вылетела смот­реть дом. Был ноябрь 1992 года. Линн полетела со мной. Все было весьма романтично: старая, узкая — не шире автомобильной колеи — дорога, ветки деревьев практи­чески сплелись над ней, образуя летом своеобразный зе­леный тоннель. Доезжаешь до конца этой аллеи — и ты на месте. Мы вышли из машины и направились к воро­там из крупных досок, прошли еще немного и увидели дом. Снаружи он вовсе не казался симпатичным. В нем не было прелести, которой обладал «Бил Хаус», но это был крепкий дом в викторианском стиле.

Мы вошли внутрь, и впечатление стало меняться в лучшую сторону. От внутренней отделки исходило какое-то тепло, все располагало к себе. Хозяйка провела нас по дому. Она рассказала, что он был построен Дизраэли в качестве свадебного подарка своей дочери. Нынешний хозяин работал специалистом по спецэффектам у Джор­джа Лукаса. В последнее время им постоянно приходи­лось летать в Калифорнию, поэтому они решили пере­браться туда на постоянное место жительства. Стены го­стиной украшали многочисленные награды за «Звездные войны», и главной был Золотой глобус.

По мере того как мы шли по дому, все менялось, на­поминая мне дом Говарда Хьюза. Зимний сад спускалсявниз к открытой лужайке, за которой начиналась вере­ница деревьев, уходящих вдаль насколько хватало глаз. Мы с Линн спустились к деревьям и оттуда посмотрели на дом, возвышающийся на холме. Он выглядел скорее величественно, чем красиво.

— Он слишком хорош, чтобы упустить его, — сказала я, — а его расположение и окрестный пейзаж — это та­кие плюсы...

Всю дорогу в Лондон я думала только о том, как уст­роить жизнь в этом доме, особенно внутри. Сейчас мне хотелось одного — въехать туда как можно скорее, хотя я и понимала, что это нереально. Поэтому я позвонила Оззи.

— Покажи его Колину. Посмотрим, что он скажет.
Колин съездил и посмотрел дом. Он стоял и смотрел, а потом сказал мне:

— Если вы не купите, я куплю его сам.

Через три недели он был уже нашим, хотя Оззи его так и не видел. Он был все еще в Калифорнии с детьми.

Я немного боялась, что дом не понравится ему — внут­ри действительно многое надо было переделывать. На крыше уже работали рабочие, ну и, конечно, нужно было сменить всю проводку и трубы. Вокруг кухни было мно­го небольших комнат — буфетная дворецкого, продукто­вая кладовка, цветочная комната и т.д. Я снесла все это и превратила в одну большую комнату в форме буквы L. Надо было вписать кухню в начальную форму дома. Не­которые комнаты вообще нельзя было трогать, как, на­пример, гардеробную на первом этаже — она была отде­лана голландской плиткой ручной росписи, а ванная ком­ната была сама по себе предметом искусства. А наверху я все перестроила. На последнем этаже располагалась ма­стерская. Море света, но зато не подведены ни вода, ни отопление. Я решила отдать этот этаж детям, устроив там три спальни и ванную комнату и расписав потолок под небо с маленькими белыми облаками. Дети тогда еще были детьми, им было девять, десять и одиннадцать лет. Рядом с кухней мы оборудовали гимнастический зал для Оззи. Своей формой он обязан исключительно кон­фигурации крыши дома. Фасад я отделала кирпичом. Сегодня он выглядит так, будто всегда был таким. Непо­далеку от входа я поставила фонтан. А пока мы сняли домик в местечке Джеррард-Кросс в двух милях от «Уэл-дерса», так что дети жили поблизости от школы и своих друзей в районе, хорошо им знакомом. Все складывалось наилучшим образом. Они снова ходили в ту же школу, где учились два года назад до переезда в Америку. Старые друзья, прежняя жизнь, будто никто никуда и не уезжал.

1993 год был одним из самых счастливых в нашей жиз­ни. Никто из нас не работал, и мы проводили все время с детьми в одном из самых красивых мест Англии. Наш сад простирался, как казалось, до бесконечности, и мы могли делать в нем все, что угодно и когда угодно. Мы приезжа­ли туда, даже пока дом ремонтировали, и проводили там уик-энд — катались на велосипедах, изучали окрестнос­ти, а я устраивала пикники с французскими батонами, са­лями, яблоками, бананами, соком в картонных пакетах и сырами, которые так любили разворачивать и есть дети.

Мы уходили подальше в лес, расстилали посреди зе­леной поляны скатерть. Дети собирали цветы, Оззи по­могал им взбираться на деревья или строить плотины на ручьях. Это была настоящая идиллия. Один из жарких летних дней мы провели в лесу до позднего вечера. Па­поротник был высотой с Эми, поэтому дети играли в прятки. Повсюду виднелись головки темно-фиолетовых цветов, которые росли на полянах среди деревьев. Дети оплетали ими кисти рук и танцевали, демонстрируя нам свои новые украшения. Кроме звона детских голосов и пения птиц не было слышно ни звука. Бабочки танцева­ли в лучах солнечного света, пробивавшихся сквозь ли­ству деревьев, и мы видели, как заходит солнце. Оззи ска­зал, что этот день он не забудет никогда.

Время от времени, пока «Уэлдерс» еще ремонтировал­ся, мы брали наши велосипеды в «Рэндж Ровер» и ехали куда-нибудь в глубь чилтернских холмов. Там, миля за милей, мы крутили педали и потом возвращались домой с импровизированного пикника с корзиной, полной ко­локольчиков. А в начале лета мы отправились в шотланд­ский Инвернесс, чтобы найти Лохнесское чудовище. Так хорошо, как тем летом, мы еще никогда время не прово­дили. Джек с Оззи любили сидеть под луной и смотреть на озеро. Остановились мы в местной гостинице, и, хотя вся Шотландия была буквально наводнена туристами из Америки и Японии, нас никто не беспокоил. Мы могли жить спокойно, никем не узнанные, осматривали старые замки, устраивали пикники на берегу быстрых ручьев, а главное, были семьей.

Как раз к моменту, когда наш новый дом был готов, собаки прошли карантин. У нас были Шугар — боксер, купленный в зоомагазине Малибу, Болдрик, бульдог, ко­торого Оззи просто обожал (его нам подарил гитарист его группы Закк Уайлд), и терьер Тото. К тому же мы купили для Эми немецкую овчарку Санни. Это был ее выбор, мы лишь попросили взять самого послушного щенка из все­го помета.

По своей наивности мы предполагали, что карантин для животных — это нечто вроде фермы для разведения животных. Мы были не правы — это концентрационный лагерь. Это была тюрьма. Их ни разу не выпустили на зе­леную траву, ни разу не выпустили из клетки. Так продолжалось шесть месяцев, пока мы не приеха­ли забрать их из карантина. Приехали в воскресенье, по­этому все было закрыто. Мы стояли и не верили своим глазам. В результате я стала умолять одного из охранни­ков впустить нас и позволить забрать наших собак. Я по­казала ему бумагу, из которой следовало, что необходи­мый срок уже вышел, но он отказался, ответив, что рабо­та ему дороже, и мне пришлось возвращаться к машине. Оззи сказал, что имел их всех в гробу, и начал перелезать через забор. Увидев это, охранник помчался к нему, кри­ча на ходу все, что он мог кричать в такой ситуации. По­том он узнал Оззи, который сидел к этому моменту уже на верхней перекладине забора, обнесенного колючей проволокой, и пошел на попятную, разрешив нам зайти внутрь и забрать собак. Иногда быть знаменитым бывает полезно. Видимо, это как раз тот случай.

После карантина собаки очень изменились. Болдрик, например, оправдал свою кличку*: на голове у него вы­лезла вся шерсть. Карантин — очень жестокая вещь, боль­ше мы никогда так с животными не поступали. Слава богу, сейчас все наши собаки имеют свои паспорта.

Идиллия не может длиться вечно. За год Оззи так из­велся без дела, что просто рвался работать. Мне стало казаться, что я готова полностью превратиться в домохо­зяйку, хотя и не была уверена, что смогу долго жить в та­ком качестве. Поэтому мы решили: проведем в следую­щем году фестивальное турне. Если речь идет о фестива­ле, то тебе не нужно думать ни о чем, кроме собственной группы и бригады техников. Это все равно что купить путевку с полным пакетом обслуживания. Организацию же турне можно сравнить только с организацией поляр­ной экспедиции. Когда сам проводишь турне, какие я организовывала для Оззи, несешь страшный груз ответственности. Каж­дый вечер ты приходишь в новый зал, где тебе надо зано­во начинать работать. Ты, конечно, пользуешься помо­щью роуди, который организует безопасный проезд к месту выступления, помощью технического директора, который отвечает за свет, звук и техническую бригаду, а также, помощью исполнительного продюсера, который обеспечивает шоу, но это не исключает твоего активней­шего участия в происходящем. Прежде всего, ты должен убедиться в полном соответствии предоставленных тебе условий тому, что оговорено в контракте, тому, чем про-моутер обещал тебя обеспечить.

В первую голову речь идет о технической поддержке концерта, если мы не берем ее на себя. Об освещении и звуке, который требуется для выступления, а это следя­щие прожектора и управляющие ими операторы, прожек­тора-вспышки и цветные фильтры, число которых варь­ируется от двухсот до пятисот штук, а также звуковая база. Если концерт проходит в сравнительно новом зале, он мо­жет выдержать нагрузку световой и звуковой аппарату­ры. Если нет, промоутер должен обеспечить дополнитель­ный генератор. Так что от здания многое зависит. Потом обслуживающий персонал должен работать слаженно, поэтому в большинстве концертных залов используются постоянные бригады, которыми управляют централизо­ванно. Это касается некоторых залов в Англии и практи­чески всех крупных залов в Америке. Они должны по­мочь в разгрузке грузовиков и в установке световой и зву­ковой аппаратуры, даже если вы не просите их о помощи. В некоторых залах внутренние правила настолько жест­кие, что ты не можешь привлечь к работе своего постав­щика продовольствия.

 

* Болдрик от англ. bald — лысый.

Иногда нельзя привезти своего па­рикмахера. И если уж ты вынужден платить им, то и требуешь от них работы. Пусть хоть помоют сцену, напри­мер. Есть и такая проблема, как обеспечение едой твоей бригады. Промоутер должен заранее знать, в каких про­дуктах нуждается твоя команда.

Кто-то может быть веге­тарианцем, и промоутер должен знать об этом заранее. Все это входит в список технических требований.

Существует и артистический список требований. В по­следнее время они как никогда разнообразны, но сама я к этому отношусь не слишком серьезно. А началось все в восьмидесятые годы с избалованных американских рок-групп. Мне лично это напоминает детский сад. Некото­рые исполнители решили проверить, как далеко они мо­гут зайти. Я все это видела своими глазами. Некоторые группы сидели настолько плотно на героине, что им были нужны памперсы для взрослых — они не контролирова­ли собственный организм, а некоторые примадонны тре­бовали доставить им в гримерку по сотне свеч от Джо Малоун и все усыпать розовыми лепестками. В каком-нибудь Задтрахе в штате Айдахо мог найтись звездный ис­полнитель, которому срочно нужно было отведать суши или редкой заморской рыбки. Вам ведь не придет в голо­ву есть суши посреди пустыни, если вы, конечно, не хо­тите иметь проблем с животом.

Наш список артистических требований не выходил за рамки общепринятых вещей — свежие и чистые полотен­ца, зеркало, ковер и диван. Нам за кулисами не нужны были залы отдыха, да и особой еды мы никогда не требо­вали, ведь, грубо говоря, все музыканты ради еды и игра­ют, и ее качество и количество зависит от зарабатывае­мых денег. Я знаю группу, которая после концерта всегда устраивает ужин, для которого приглашенный повар го­товит шатобриан. Ему приходится задерживаться допозд­на, как минимум часов до двух ночи, и только для того, чтобы пожарить бифштексы и налить музыкантам дорогого красного вина. Этот ужин на восемь человек стоит тысячи три или четыре баксов. Представьте, что оплачи­вает все промоутер. Как вам это понравится?

Аксель Роуз из «Ганз-н-Роузез» обожал устраивать за кулисами после выступления грандиозные банкеты. Число их участников доходило до пятисот человек. После выступления на стадионе собрать столько людей за ку­лисами не проблема. Для него устанавливали огромный шатер, накрывали столы, а потом включались освещение и музыка — ночь в стиле диско или южная ночь. Все это делалось не бесплатно и стоило ему больших денег. По­лучалось, что весь доход от концерта шел на оплату гу­лянки. Мы с Оззи считали это проявлением идиотизма. Мы после концерта садились в свой старый автобус и ос­танавливались где-нибудь на грузовой парковке, чтобы перекусить.

Что же касается наркотиков и женщин... Некоторые группы посылали в зал своих техников, чтобы те нашли им симпатичных девушек. А потом разносились слухи: у этой группы после концерта были сотни девчонок, и все они были блондинками, и им устроили борьбу в грязи или что-нибудь еще. Потом, в девяностых, в моду вошли геи, и группы молодых ребят после концерта трахали друг дру­га, думая, видимо, что это очень круто. Мы в семидеся­тых видали и не такое. Накурившись, они считали, что отрываются по полной. А мы говорили им: «Эх, ребята, нас ничем не удивишь».

Участвуя в фестивале, мне хотелось прежде всего не вляпаться во все это дерьмо. Был тогда модный такой фестиваль «Лоллапалуза». Он был очень хипповый, да и платили там участникам здорово. Оззи не пришлось бы брать туда добрую половину своей бригады. Не нужны были ни осветители, ни постановщики звука, только личные техники участников группы и звукорежиссер за пуль­том — всего горстка людей. Это называют чистым дохо­дом: приехал, сыграл, получил деньги и отвалил. Лучше­го хедлайнера, чем Оззи, для них и придумать было нельзя — у него было столько поклонников, что он мог в любом городе собрать, как минимум, тысяч тридцать, а в некоторых собиралось и по шестьдесят или семьдесят тысяч.

Фестиваль «Лоллапалуза» организовывали совместно «Агентство Уильяма Морриса» и певец-композитор Пер­ри Фаррелл. Я позвонила Уильяму Моррису и спросила: «Не хотите пригласить Оззи?» — а парень, который снял трубку, по сути, послал меня, сказав: «О нет, мы не при­глашаем тяжелые группы, это уже не круто».

В то время на пике популярности были группы, играю­щие гранж. С музыкальной точки зрения гранж оказался наименее креативным направлением из всех, составляю­щих рок-музыку. Единственной группой, которая сохра­нила о себе память после того, как гранжевая лихорадка спала, была «Нирвана», но их вокалист, к сожалению, по­кончил с собой. А тогда, даже если ты не был родом из Сиэтла, ты должен был соврать, потому что в эпоху гран-жа Сиэтл был в чести. Музыкальная индустрия знает не один стиль-однодневку. Когда Бон Джови из Нью-Джер­си был популярен, все были родом из Нью-Джерси. При­мерно то же происходило, когда в ходу были группы из Детройта, а в начале девяностых, если ты не был родом из Сиэтла и не играл гранж, считай, ты как музыкант был мертв и никого не интересовал. В звукозаписывающих компаниях верховодят ловкие люди, которые следят за конъюнктурой рынка в Детройте, Нью-Джерси и т.д., и, если ты не оттуда родом, ты им не нужен.

Есть, правда, люди, которых я бы назвала пионерами музыкальной индустрии. Они готовы дать талантливым музыкантам шанс. Один из них — Ахмет Эртегун. Он об­ладает поразительной способностью предвидеть, что мо­жет быть популярным через какое-то время, и прекрасно чувствует музыку. Он, например, разглядел «Лед Зеппе-лин» и подписал с ними контракт. Клайв Дэвис — еще один первопроходец, как и Дэвид Геффен. Никто из них не придерживается какого-то одного направления в му­зыке. Но большинство — избалованные, бесталанные люди, не обладающие никакими музыкальными способ­ностями. Пожалуй, сегодня я не назову ни одного пред­ставителя звукозаписывающей компании, отвечающего за поиск новых исполнителей, кто мог бы сам играть на музыкальном инструменте и читать нотную грамоту. Они считают, что им достаточно обладать умением находить музыкантов, интересных их компаниям сегодня.

Итак, нас отвергли, но я задумалась. Если у Оззи ста­ли возникать подобные проблемы, то что же говорить о других группах этого направления? А как быть фанатам такой музыки? Если уж «Лоллапалуза» не заинтересова­на в исполнителях тяжелого направления, то кому они нужны? Кое-кто, конечно, взялся бы за них. «Гринпис», например, если ты объявишь, что собираешься спасать лес. Но в результате ты будешь выступать следом за хо­ром из сорока монахов, а после тебя выйдет Том Джонс. В крайнем случае, наоборот. Кому это нужно?

Есть еще «Ярмарка Лилит», но это чисто женская шту­ка. Все будет благопристойно, кругом будут длинные юбки и дамские татуировки. И я решила, что иметь дело с подобными мероприятиями не стоит. Пусть кто-то дру­гой спасает лес и проводит благотворительные акции, зато перед тобой не будут петь монахи, а с утра до ночи вокруг будет исключительно тяжелая музыка, и никаких пере­рывов.

Это будет называться «Оззфест». Конечно, чтобы его провести, нужно потратить массу времени. А Оззи грозился вновь начать выступать, поэто­му летом мы провели турне под названием «Пенсия ото­жмется», и я вновь оказалась втянутой в жизнь на коле­сах и занималась всем тем, от чего, как мне казалось, уже отошла навсегда.'

Едва ли не самым сложным оказался подбор групп для разогрева, причем проблема заключалась не в самих му­зыкантах, а в роуди, большая часть которых оказывается на поверку откровенными идиотами, важными и напы­щенными. Едва ли не половина из них очутилась на этом месте случайно, и в дороге выясняется, что наладить быт музыканта им не по силам, да и желания такого у них нет. Они, как укус насекомого: чем больше трогаешь укушен­ное место, тем больше раздражаешь кожу. Но если они начинают наглеть, я ставлю их на место.

Как-то мы играли в Лос-Анджелесе на огромной спортивной арене «Форум», где обычно выступают «Лос-Анджелес Лэйкерз», и публику разогревала группа «Корн». Они записываются налэйбле «Эпик», и что Оззи, что Томми Моттолла умоляли меня взять на эту роль именно их. Я согласилась, тем более что Томми много для нас сделал, да и сама группа с музыкальной точки зрения вполне хороша. Зато людей из их окружения я бы назва­ла кораблем дураков. Все они были очень молоды, еще плохо разбирались в этом бизнесе и не могли отличить гвоздя от молотка. Если я организовываю турне, я пред­полагаю, что отношение ко мне должно быть определен­ным, как и отношение к хэдлайнеру турне, поэтому пра­вила игры я диктую сама. К примеру, когда Оззи идет на сцену, я хочу, чтобы на его пути не возникали люди, ко­торые могут ему помешать. Там не должно быть никого, буквально ни единой души. Каждая группа притаскивает

на концерт каких-то людей — приятелей их приятеля, соседей, детей, людей из менеджмента и звукозаписыва­ющих компаний, рекламодателей, подружек, наркодиле­ров, кого угодно — обычно бывает море людей.

И ничего не может быть хуже для исполнителя, кото­рый идет из раздевалки на сцену в напряжении и волне­нии, чем встретить по дороге какого-то придурка, кото­рый скажет ему: «Привет, Оззи, это мой сосед, можно ему сфотографироваться с тобой, и не подпишешь ли ты для моей девушки фото?..» Я всегда стараюсь следить, чтобы в эти пять минут никто не попадался Оззи на его пути из раздевалки на сцену. Он имеет на это право. Единствен­но, кто может в это время с ним общаться, это исполни­тельный продюсер, технический директор, его охрана и Тони. В их окружении он спокойно проходит за кулисы, чтобы выйти на сцену. Я всегда смотрю на него и думаю: он заслужил это, и люди должны с уважением относить­ся к его требованиям.

Работая с «Корн», мы не раз сталкивались с тем, что кто-то из их окружения что-нибудь отчебучивал, а сама группа пару раз не приехала на выступление, проявив тем самым полное неуважение не только к Оззи, но и ко мне, поскольку я в спешном порядке вынуждена была искать местную группу для выступления на разогреве. Но разве на это зрители тратили свои кровно заработанные день­ги? Я собиралась сделать для них первоклассное шоу, а не продемонстрировать начинающих музыкантов.

Однажды я разговорилась с одним из их менеджеров (да-да, для менеджмента этой команды требовалось два придурка), и он начал рассказывать мне, как «Корн» бу­дут снимать свой клип, и мы обсуждали все «за» и «про­тив», а также то, как чудовищно дорого все это стоит.

А на следующий день они не появились на концерте. Этот придурок не удосужился сообщить мне, что съемки намечены на завтра и что по этой причине группа не смо­жет разогревать публику перед Оззи. Это был уже третий подобный случай, поэтому я позвонила в контору «Эпик» и сказала: «Можете забрать свою группу назад, я снимаю ее с турне, и больше с ними дела не имею». В ответ меня стали умолять: «Пожалуйста, вы не можете так поступить, они молодая группа, это не их вина, а вина менеджеров». Я позвонила еще и Томми Моттоле, а потом рассказала обо всем Оззи.

— Знаешь, — сказал он, — ты их извини, они еще слиш­ком молоды, пусть все-таки доиграют турне до конца.

Так и быть. Ладно.

Они возвращаются, я спускаюсь за сценой по страш­ной железобетонной лестнице и сталкиваюсь с их менед­жером. Проходя мимо, он касается моей руки, а это меня раздражает, особенно в такие моменты.

— Я рад, что Оззи помог тебе понять, что к чему, — говорит он мне игриво.

На что я отвечаю:

— Ну-ка убери лапы и не смей больше ко мне прика­саться.

Он был высоченным парнем — под два метра, да и в плечах широк, но я стукнула его ногой под коленку, и он скатился по лестнице.

С этого дня между ними и мной возникло напряжение. Как-то одна из их групп (давайте снова назовем ее «Двухго­ловой задницей») решила уйти от них и попросилась ко мне под крыло. В результате ничего из этой затеи не выгорело, но через год или чуть больше один из них позвонил мне.

  • Хочу тебя предупредить, — сказал он, — держись подальше от ребят из «Задницы», иначе кислород тебе будет перекрыт.

  • Послушай, малыш, — сказала я в ответ, — ты еще мамкину грудь сосал, когда я уже работала с музыкантами, которые продавали свои пластинки миллионными тиражами. Поэтому иди куда подальше со своими сове­тами.

  • Что-что, а запугать меня невозможно. Я не умею пу­гаться. Я воспитана Королем угроз. Причем он не только угрожал, но и претворял свои угрозы в жизнь. Поэтому, чтобы поссориться со мной, достаточно сказать: «Ты не понимаешь, с кем связываешься». В ответ я оторву этому человеку голову и засуну ее ему в задницу. Еще не родил­ся человек, который мог бы запугать меня.

 

17. ОЗЗФЕСТ

 

С первого концерта 1996 года «Оззфест» всегда имел огромный успех. В первый год мы дали всего два концер­та—в Фениксе и Лос-Анджелесе. Формат фестиваля был стандартным, он начинался рано утром и продолжался весь день, но его атмосфера была совсем иной. Во время «Оззфеста» всякие серьезные дела исключались, зато зри­тель мог сделать себе пирсинг языка или соска. Начиная все это, я и представить себе не могла, что мы будем про­водить «Оззфест» и через десять лет. Уже со следующего года мы пошли вразнос. Так, в 1997 году мы прокатились по двадцати двум городам Америки.

Чтобы вы представили себе масштаб происходящего, скажу, что с нами ездит бригада из шестидесяти человек, которых мы наняли сами. Есть две сцены: главная, по­стоянная, и вторая — поменьше, которую возводят спе­циально для фестиваля. Оззи неизменно выступает хед-лайнером шоу, исполняя гюлный концертный набор сво­их номеров, а кроме него выступают еще порядка двадцати групп, чью работу мы оплачиваем сами. Всего в «Оззфесте» участвует от пятисот до шестисот человек, в зависимости от количества музыкантов в составах групп и их окружения. Ежедневно мы кормим в среднем попятьсот пятьдесят человек трижды в день, к тому же каж­дый должен взять с собой что-то из съестного еще и в ав­тобус.

Есть и местные бригады, которые нанимаются на один раз, есть автобусы для музыкантов и бригад обслужива­ния, есть грузовики, которые перевозят аппаратуру. На­конец, есть те, кто работает в зрительском секторе. Я на­прямую с ними не связана и лишь могу одобрять то, что они делают, или нет. Кто-то красит из баллончика обна­женную по пояс женщину, кто-то делает татуировки. Их труд я не оплачиваю, наоборот, это они выкупают право работать у нас.

Играем мы в залах, которые в Англии называют сара­ями. Это открытые площадки в шестьдесят акров с по­стоянными сценами и инфраструктурами, которые вклю­чают туалеты, пункты питания и продажи напитков. Кры­ша, которая устанавливается над сценой, охватывает десять тысяч лучших мест. Это наиболее дорогие места. Далее простирается так называемая «луговая зона», где зрители не защищены от солнца — она вмещает еще двад-цать-тридцать тысяч человек. На ней устанавливаются вышки со звуковыми колонками и экранами, чтобы те, кто находятся далеко от сцены, видели и слышали, что там происходит. И, наконец, там существует специально отведенная зона (она начинается сразу после входа), где продаются освежающие напитки, еда и где работают предлагающие частные услуги умельцы.

Что касается продаж атрибутики Оззи — маек, бейс­болок и прочего, а также компакт-дисков с его альбома­ми, то все это поставляем мы, а продают местные торгов­цы, которые получают процент от реализации всего то­вара. Надо сказать, зарабатывают они кучу денег, ведь мы открываем вход на «Оззфест» в девять тридцать утра, а закрываем в одиннадцать вечера. Вторая сцена обычно занимает часть территории, от­веденной для парковки автомашин. Ее мы устанавлива­ем сразу по приезде с помощью местной бригады, мон­тируем звуковую аппаратуру и ставим палатки для пере­одевания. Чтобы все было готово к девяти тридцати, когда на сцену выйдет первая группа, технической бригаде надо работать два-два с половиной часа. После завершающе­го фестивальный день выступления бригада обычно за­канчивает разборку сцены и загрузку аппаратуры к трем часам ночи. Сроки самые сжатые. Основная сцена откры­вается в четыре часа дня, поэтому сначала надо собрать вспомогательную и обеспечить ее работу.

На второй сцене обычно играют группы, которые я называю детскими, то есть начинающими, еще не опе­рившимися. Когда идея «Оззфеста» только возникла, я была на десять лет моложе, и меня очень интересовали начинающие группы. Теперь их поисками занимается мой личный скаут Джек. В том возрасте, когда его одногодки били баклуши, он уже знал все группы, все лэйблы и всех продюсеров. В тринадцать лет он уже был консультан­том в магазине «Вёрджин». У него отличное ухо, и неко­торые группы, которые рекомендовал когда-то Джек, все еще на плаву. Я в его дела не вмешиваюсь. Если я, жен­щина, которой за пятьдесят, буду вникать в музыку или тексты песен этих групп, в этом будет нечто глубоко не­правильное. Однако хороши они или нет, понимаешь на уровне инстинкта. С этим чутьем нужно родиться.

Готовить фестиваль — все равно, что готовить показ моды или создавать ее. Эти вещи, по-моему, очень похо­жи. Сегодня проводится великое множество фестивалей, особенно в Европе, и все они очень похожи между со­бой. Найдется немало людей, готовых пойти на фести­валь хип-хопа, и все они хотят увидеть что-то крутое и нестандартное. Но соединить в одном фестивале Селин и Пинк или Гвен Стефани и Барбару Стрейзанд невоз­можно. Это никого не устроит. Многие пытаются склеи­вать воедино несовместимые вещи.

Мы — нет. Мы оста­емся верны своему жанру — хард-року.

«Оззфест» — это колоссальноеяейство. Ничего подоб­ного раньше я не организовывала. В моем лос-анджелес­ском офисе мне помогают Дана Кайпер и Майкл Гарра-цино, и они всегда со мной на связи. Если я не путеше­ствую, я готова ответить на их звонок до четырех часов ночи. Когда мы начинали, мне было уже за сорок, и я ус­тала играть в детские игры. Помню, я была постоянно на пределе сил. Доходило до того, что я мечтала сесть в са­молет, потому что только там до меня не могли дозвонить­ся. Другого такого места не было. Но, если бы я этим не занималась, я не была бы замужем. Все очень просто. «Оззфест» — это то, о чем я всегда мечтала: огромный доход и Оззи — неизменный хедлайнер. Но дел так мно­го, что заниматься ими из Англии невозможно. И дело не только в организации фестиваля, но и в новых моло­дых группах, которые живут в Америке, а мне нужно зна­комиться с их творчеством.

В общем, мы обсудили идею и решили: «Ну что, да­вайте дадим «Оззфесту» пару лет жизни, а там видно бу­дет, посмотрим, что будет с карьерой Оззи». Вопрос о продаже «Уэлдерса» вообще не рассматривался. Через два года мы собирались вернуться. И детям это тоже нрави­лось. Все, чего они хотели все эти годы, — быть вместе одной семьей, а где — их не слишком волновало.

Так мы вновь перебрались в Лос-Анджелес и начали подыскивать дом, а пока сняли коттедж в Колдуотер-кэ-ньон у Дона Джонсона, который прославился в восьми­десятые годы после фильма «Полиция Майами». А в са­мом начале лета 1997 года «Септембер-филмз», независимая английская телекомпания, предложила снять фильм о том, как живет Оззи и его семья. Они хотели сде­лать документально-развлекательную программу.

Оззи — один из самых смешных ныне здравствующих артистов, и я всегда была уверена, что его место на теле­видении, просто никто не хотел увидеть в нем кого-то, помимо властелина тьмы. Ну и ко всему прочему потом у нас бы осталась масса отснятого материала, который мы могли бы смотреть долгие годы. Дети были еще малень­кие, им было в тот момент соответственно одиннадцать, двенадцать и тринадцать лет, и им это было бы интерес­но. Мы согласились. Посмотрев смонтированный мате­риал, я решила, что снято слишком жестко. Но разве мне судить об этом? «Оззи Осборн без цензуры» получил Зо­лотую розу Международного телефестиваля в швейцар­ском Монтрё, и только по Пятому каналу его показали пять раз за один год.

Примерно через год нам позвонили с Эм-ти-ви и по­просили разрешения приехать и снять эпизод для пе­редачи «По домам!», где показывали, как живут знаме­нитости. И мы снова согласились. Правда, я сама не сни­малась — только Оззи и дети.

Вскоре мы купили дом. Главным его плюсом было то, что он не требовал никакой переделки. Зато Беверли-Драйв превратилась в лос-анджелесский вариант Север­ного проспекта в Лондоне, и это был минус. Конечно, она не походила на главную городскую трассу, но движе­ние там не замирало никогда.

Говорят, внутри кажДого толстяка живет худышка и постоянно пытается выбраться наружу. Это верно, во вся­ком случае, применительно ко мне. Уже в четырнадцать лет я села на диету и легла в клинику для похудания, ког­да мне было пятнадцать. Я знала, что невероятно толста, когда была полной, и что худа, когда худела. Иногда мне кажется, что всю жизнь я только и делала, что пыталась похудеть.

Но единственное, что могло заставить меня сбросить лишний вес, это серьезный шок: в 1979 году предатель­ство отца и в 1989 году попытка Оззи убить меня. Когда мне было больше сорока, но еще меньше пятидесяти, в моем шкафу висела одежда самых разных размеров, на­чиная с четвертого (американского) до двадцать второго, и это приводило меня в большое уныние, а если я видела себя в зеркале, то просто плакала. Плакала про себя, ко­нечно, никто этого не видел.

Шел 1999 год, и новых потрясений не планировалось. Наоборот, «Оззфест» все больше и больше радовал, и с точки зрения финансов мы еще никогда не были так обес­печены.

Оззи в очередной раз лег в больницу лечиться, на этот раз в Лос-Анджелесе, где ему сделали переливание кро­ви. Посещая Оззи, я встретилась с его доктором, и мы случайно заговорили о том, как сложно в жаркую погоду приходится полным людям, и он сказал, что у него есть знакомый врач, некто доктор Фоби, который помогает избавиться от лишнего веса. Во время долгой диеты же­лудок сжимается, но, оказывается, то же самое можно сделать и хирургическим путем. Во время операции же­лудок вырезают и делают из кишки небольшой мешочек, который берет на себя функции желудка. В результате он быстро избавляется от пищи и насыщается очень быст­ро. Оззи не возражал. «Ты знаешь, я люблю тебя любой, — сказал он, — но если от этого зависит твое счастье, то да­вай ложись на операцию».

Тот, кто никогда не толстел до двадцать второго раз­мера, даже представить себе не может, насколько несча­стен толстый человек. Я была и толстой, и худой, и я знаю, как по-разному люди воспринимают тебя в зависимости от того, толстый ты или худой. Когда я была худой, люди спрашивали меня, не сестра ли я Оззи. Когда я была тол­стой, они спрашивали: вы его мать? Поэтому я решилась на операцию без колебаний.

Физические страдания полного человека ничуть не меньше эмоциональных. Когда ты толстый, тебе прихо­дится гораздо чаще мыться, потому что от тебя пахнет потом. Твое тело находится в большем напряжении, по­этому ты потеешь больше, и пот застревает в слоях жира. Просто двигаться в жару для полного человека все равно, что взбираться в гору. А для меня, привыкшей работать активно и носиться во время концерта повсюду — в жар­ком Техасе или в Неваде, — это кошмар. Я перестала но­сить обувь на каблуках, потому что мои ноги не выдер­живали этой нагрузки. Спина начинала болеть. Чего сто­ило одно давление лямок бюстгальтера, державшего огромную грудь седьмого размера. А как неприятно про­сить в самолете дополнительный ремень безопасности, потому что длины стандартного не хватает. Это постоян­ное неудобство и постоянное унижение. Люди, которые утверждают, что большой вес их не беспокоит, лукавят. Я сама обычно говорила всем: «Я замужем, у меня дети, мне на полноту наплевать». Но это была неправда. Меня раздражало, что мне тяжело подниматься по лестнице, что Джек подталкивает меня сзади.

Когда я толстела, я переставала фотографироваться. Поиски вечернего платья, которое бы на меня налезло, превращались в почти неразрешимую проблему. А когда ты весишь под сто килограммов, ты в любом длинном платье, самом изысканном, выглядишь ужасно. И я все­гда ощущала себя слишком заметной, даже когда была прекрасно одета. Нельзя, чтобы на тебя глазели, как на новогоднюю елку. Когда надвигались церемонии вручения наград, я впадала в отчаяние. Единственным моим желанием было, чтобы вместо меня на сцену вынесли на подносе мою голову. Так или иначе, я была помешана на дамских сумочках, тратя тысячи на них и на драгоценно­сти. Я как бы смещала фокус с себя на эти вещи, прячась за украшениями, сумочками, прическами, макияжем и маникюром. Каждый день я тратила на макияж два часа. Может, это и не так много, но он всегда должен был быть безукоризненным.

В общем, меня записали на операцию к доктору Фоби. Я готовилась лечь под нож, когда другой врач, мой друг, сказал, что они в «Седарс-Синае»* разработали абсолют­но новый метод и сейчас ищут «подопытного кролика». Выдержав паузу, он сказал, что я должна соответствовать необходимым критериям. Что за критерии? Нужно стра­дать ожирением, сказал он. Признать, что ты страдаешь ожирением, непросто, но я поехала туда и полностью по­дошла: по возрасту, по весу, по количеству опробованных мною диет, и меня взяли, и это мне ничего не стоило. Меня больше устраивала и сама медицинская операция, по срав­нению с тем, что планировалось первоначально.

 

* Седарс-Синай — медицинский центр в Лос-Анджелесе.

Вмеша­тельство было значительно более ограниченным, не было необходимости резать желудок. Этот метод включал лишь перетягивание его пластиковым жгутом. Я пробыла в больнице четыре дня.

Оперировал меня доктор Филлипс, которого я теперь называю своим ангелом-хранителем. Он удивительный человек, который дважды спас мне жизнь, поскольку ра­ковую опухоль мне удалял тоже он. Сам метод был изоб­ретен в Европе, но долгое время не применялся в Амери­ке, вот почему врачам требовались «подопытные кроли­ки». Сейчас он одобрен, но используется все равно только в случаях с людьми, страдающими ожирением. К жен­щинам его применяют лишь в случае, если их вес перева­лил за 90 кг. Страховые компании, наконец, поняли, что ожирение опасно для здоровья и что люди гораздо менее подвержены болезням, если они не страдают ожирением и соответственно'стоят гораздо меньше денег самим стра­ховым компаниям.

Когда люди говорят, что что-то изменило их жизнь, как правило, они преувеличивают. Однако в случае со мной эта операция действительно изменила мою жизнь, полностью и бесповоротно, самым удивительным, а мо­жет быть, и неудивительным образом.

После нее я могла есть то, что хочу, и то, что мне нра­вилось: шоколад, молочные коктейли, жареное мясо. Вся разница в том, что я могла наложить себе полную тарел­ку чипсов, съесть всего четыре и больше мне не хотелось. Я перестала чувствовать голод. Я не знала, насколько я похудею. Эту операцию до меня никому не делали, по­этому не существовало брошюры, где бы говорилось, сколько килограммов я должна сбросить, как не было и всем знакомых фотографий «до и после». Поначалу я те­ряла вес медленно, но равномерно, каждую неделю, а потом наступил прорыв — вес рухнул. Я была безумно счастлива. Я чувствовала себя помолодевшей, моя энер­гия била через край, а ноги перестали болеть, как, впро­чем, и спина. Пока это с тобой не произойдет, ты не пой­мешь, что значит сбросить лишний вес, который так да­вит, особенно когда ты находишься в дороге, когда на улице под сорок, а тебе нужно работать.

За год я потеряла больше пятидесяти килограммов и со ста двух кг похудела до сорока девяти, а с шестнадца­того размера дошла до седьмого. Но Сильфидой, кото­рой я была в 1979 году, я все равно не стала: жир сошел, но кожа обвисла, поэтому я вынуждена была обратиться к пластическому хирургу, чтобы удалить излишки кожи, а также местами нерассосавшийся жир. Я не предпола­гала, что подобное вмешательство потребуется. Никто не предупреждал меня о возможности подобных послед­ствий, потому что никто не знал, что со мной произой­дет, насколько я похудею. Ведь я была «подопытным кро­ликом».

Мне пришлось подтягивать грудь, кожу на ногах, на заднице, на животе, на бедрах, а также делать липосак-цию по всему телу. И не только по телу — из-за большой потери веса кожа висела у меня и на лице. Единствен­ное, чего мне не делали — мне не оперировали нос, глаза и губы, потому что они не пострадали от потери веса. Но мне пришлось сделать полную подтяжку лица, включая подтяжку шеи, причем каждую операцию приходилось делать отдельно от остальных. Если бы все операции де­лались одновременно, я бы не выдержала и умерла бы на операционном столе.

У меня ушел год на то, чтобы выбросить всю одежду больших размеров. Похоже, я поначалу не верила в то, что останусь такой навсегда. Хотя пару нарядов я все же оставила — на память о том, какой мне не нужно стано­виться снова. Брюки, штанины у которых такой шири­ны, что сейчас я могу вся пролезть сквозь одну из них, и бюстгальтер, который напоминает мне две больших шля­пы. Сейчас, когда я смотрю на свои старые снимки, я не узнаю себя, как, например, на фотографии с пятидеся­тилетнего юбилея Оззи в январе 1998 года, такая я на них толстая. Справедливости ради надо сказать, что я никог­да не прятала эти фотографии, они — часть моей жизни.

Прошло три месяца, и только тогда я решилась купить себе что-то новое. А потом я словно нашла ключик к пещере Аладдина. Теперь я могла купить одежду, даже меч­тать о которой раньше не решалась, — вещи из ярких тка­ней, с блестками и стразами, плиссированные, с вышив­кой, стеганые — вся эта роскошь вдруг стала для меня доступной. И я начала покупать — не что-то супермод­ное, а вещи на века, то, что можно потом передать детям, винтажные модели, которые будут жить десятилетиями. Наконец-то я могла носить одежду Вивьен Вествуд. Я познакомилась с ней много лет назад, когда она еще работала с Малколмом Маклареном. Она шьет одежду для женщин с женской фигурой — не для палок, но если ты кусок жира, то носить ее тоже не можешь.

Детям никогда не нравятся перемены, даже когда они к лучшему, особенно если эти перемены касаются их ма­тери. Они приняли мое похудение по-разному. Келли жаловалась, что теперь она не может крепко обнимать меня, по крайней мере, ощущения это вызывало у нее те­перь не те, Эми не нравилось, как я стала одеваться. Ей не хватало моих летающих безразмерных цветных плать­ев и юбок, а Джеку больше не надо было подталкивать меня сзади, когда мы поднимались по лестнице. А для меня возможность просто подниматься вверх по ступень­кам, даже не задумываясь над тем, как я буду это делать, или стремительно броситься к не поделившим что-то со­бакам, чтобы разнять их, казалась просто волшебной.

Конечно, есть и минусы. Я все еще ем не то, что нуж­но, и в результате у меня бывают отрыжка и чудовищная изжога. А если я ем слишком быстро или слишком по­здно и потом сразу ложусь, и пища не успевает пройти в кишечник, меня начинает тошнить. Нет, меня не рвет, до этого, слава богу, дело не доходит, меня просто мутит. Поэтому мне приходиться есть очень медленно и малень­кими кусочками. Мне сказали, что бокал вина расслаб­ляет мышцы, поэтому спустя почти двадцать лет я снова стала пить вино, не много — один-два бокала за обедом, и все, но никогда перед Оззи.

Дети хотят, чтобы я сняла перетяжку с желудка. Они считают, что мой желудок уже привык к новым для него нормам, и я не наберу назад свои килограммы, но для меня этот вопрос даже не стоит. Я знаю свой организм слиш­ком хорошо. Я наем все обратно очень быстро. Есть еще одна трудность — Оззи любит поесть поздно и может это делать, а я не могу. Я не теряю надежды, что когда-ни­будь, когда я стану спокойнее, я перестану есть всякую дрянь, но пока это далеко идущие планы.

Окончательно я осознала, что изменилась, в мае 2000 года, когда журнал «Пипл» включил меня в число пятидесяти самых красивых женщин, и в журнале помес­тили мое фото на развороте. Я никогда не думала, что меня можно назвать красивой. В отношении меня это слово никогда не использовалось. Оззи, правда, называл меня красивой, но он любил меня, так что применитель­но к себе я это слово никогда не рассматривала. На сним­ке в журнале я в великолепном красном вечернем туале­те. В красном! Долгие годы я могла позволить себе толь­ко черный цвет. Он скрывал все недостатки моей фигуры.

Моя вновь обретенная энергия толкнула меня снова к работе менеджера. Мне ведь на тот момент было всего сорок пять, и я должна была чем-то заниматься в этой жизни. Первой моей группой стала команда «Коул Чем-бер», дебютировавшая на «Оззфесте». Их менеджером был милый, но еще молодой и неопытный парень, а со мной они записали по-настоящему хитовый альбом. По­том, во время записи второго, они меня уволили. Исто­рия повторилась, но на этот раз я совершенно не пере­живала и пообещала Оззи больше не заниматься менед­жерской работой. Но потом я прознала, что «Смэшинг Пампкинз» ищут менеджера, и решила, что это меняет дело. Мне нрави­лась их музыка, я бы даже сказала, что была их большой поклонницей. Я посчитала, что для меня это своего рода состязание, ведь все крупные менеджеры жаждали рабо­тать с ними. Когда-то Билл Элисон поспорил со мной насчет Литы Форд, сейчас я спорила сама с собой. У во­калиста группы Билли Коргана была дурная репутация. Все считали, что с ним трудно ладить, но я всегда оцени­ваю людей только по собственной шкале, поэтому я вы­летела в Чикаго. Мы понравились друг другу и решили поработать вместе. Когда он сказал, что хочет, чтоб я ста­ла их менеджером, я даже всплакнула, ведь он был очень талантливым и имел возможность выбора.

О таком музыканте можно только мечтать. Он был просто куколкой, но потом, словно по мановению вол­шебной палочки, стал превращаться в чудовище букваль­но у меня на глазах. Он превратился не просто в ужасно­го человека, а в абсолютно гадкое и извращенное суще­ство. Ни с одним подобным человеком мне еще не доводилось иметь дело. Он вел себя с людьми нарочито враждебно. Это могли быть журналисты, представители звукозаписывающей компании — со всеми. По сути, ему и менеджер был не нужен. Если я что-то советовала ему, он делал все с точностью до наоборот. Единственное, в чем он нуждался, — в очаровательной секретарше, кото­рая у него уже была. Красивая девушка, которая раньше работала у известного чикагского промоутера. Именно она была у него на побегушках. Его можно было достать только через нее, она стала чем-то вроде человека-буфе­ра. Что она в нем нашла, я, наверное, никогда не пойму. Если бы он обладал обаянием Бреда Питта, я бы еще по­няла, но он казался просто членом в штанах, этаким му­тировавшим братом Юла Бриннера. Группа была названа в честь овоща, с которым ассоциируется Хеллоуин, и название вполне соответствовало его сущности.

Мы снимали первый клип на одну из песен нового альбома, и Билли нацепил этот ужасный костюм — длин­ное черное платье, так что выглядел точь-в-точь как дя­дюшка Фестер из «Семейки Адамсов°>>. Вообще вся его группа была наряжена в женские платья.

— Этого нельзя делать, — сказала я, — вы тратите на эти
платья горы денег, а выглядите в них просто смешными.

Он собирался в этом же костюме давать интервью для промоушена альбома и хотел во всех городах приглашать в студию самых уродливых людей города, чтобы они тоже были в кадре.

  • Если все это попадет в прессу, у вас будут пробле­мы. Для чего ты это делаешь?

  • Это искусство.

Мы отправились в турне по Европе, и начиналось оно в Германии. Глава немецкой звукозаписывающей компа­нии собрался на их концерт и хотел потом переговорить с Билли.

  • Не собираюсь этого делать, — ответил он, — все они уроды хреновы.

  • Знаешь что, Билли, — ответила я, — для того, что­бы кто-то начал симпатизировать тебе лично, должно пройти какое-то время, но, если ты понравишься им, они будут относиться к тебе по-особенному и вкладываться в тебя. Пока они просто делают свою работу, а твое дело — вести себя по отношению к ним нормально.

Он согласился, и на следующий день мы все оказались на ужине с руководством звукозаписывающей компании. Атмосфера ужина была натянутой, я пыталась компен­сировать напряжение глупой болтовней. Со мной была Эми, а с Билли Корганом — его русская подружка. Они с Эми болтали между собой. Потом Эми встала и пошла в

туалет, а вернувшись, сказала Билли: «Прошу прощения», давая ему таким образом понять, что он должен пропус­тить ее обратно за стол. В ответ она услышала: «Да пошла ты... Я не собираюсь вставать».

Что тут поделаешь? Таким образом, он вел себя на про­тяжении всего ужина. То же самое было и на концерте: он не пустил никого за сцену, никого не поприветствовал и ни с кем не встретился, в том числе и со мной. Это было просто нелепо. Когда выступление закончилось, я попро­сила о встрече. Ответ пришел через ассистентку.

— Билли ни с кем не встречается после концерта.

И вот я сижу в отеле, на улице идет снег, со мной Эми, и я думаю про себя: «Какого черта я здесь делаю? Я же обе­щала себе бросить это занятие». Я снимаю трубку и звоню Майклу в Лос-Анджелес, где в этот момент уже утро.

— Майкл, я хочу сделать сообщение для прессы: по медицинским причинам я ухожу в отставку с поста ме­неджера Билли Коргана. Меня от него тошнит.

Потом я спустилась вниз и попросила бармена налить всем, кто сидел в баре, а счет отнести в комнату Билли. Потом я купила три билета первого класса в Лос-Андже­лес для Эми, себя и роуди, милейшего человека, которо­го звали Ник Куа, и с которым я периодически работала последние двадцать пять лет. Когда я сказала, что мы с Эми уезжаем, он ответил: «Тогда я тоже. Я здесь только ради вас». Чек за все билеты я попросила отправить Бил­ли Коргану.

Он стал всеобщим посмешищем, поскольку слухи о его свинском поведении разлетелись повсюду, и, если кто-то из менеджеров звонил мне, чтобы узнать, действительно ли он такой, я с радостью говорила: «КОНЕЧНО!» Нако­нец-то менеджер уволил исполнителя. Обычно бывает на­оборот: исполнитель увольняет менеджера, как не раз бы­вало со мной раньше. Объяснение всегда банальное: «Мойальбом не стал хитом из-за менеджера». Впервые все пе­ревернулось. Его пресс-агент поступил мудро, порекомен­довав не комментировать произошедшее, а группа распа­лась уже в мае. Талант ударил его другим концом по зад­нице. С этого дня я поклялась себе, что никогда не буду больше работать менеджером. Ни за что. И правда не буду. Это худшая на свете работа, а чем мне заниматься всю ос­тальную жизнь, — придется подумать. Все равно из того, что ты планируешь, ничего не выходит, и никогда не вы­ходило. Я не умею планировать. Я пытаюсь, но из этого никогда ничего не получается.

Очень скоро до нас дошел слух, что снятый у нас дома эпизод для передачи «По домам!», стал самым популярным на Эм-ти-ви. Аудитория Эм-ти-ви — довольно юная, ее воз­раст от двенадцати до двадцати четырех лет, молодые люди часто звонят на студию и просят снова показать то, что им понравилось. Если таких звонков набирается много, пере­дачу повторяют. Так и произошло, а потом передачу «По до­мам!» повторяли неоднократно, причем сюжет с нами — чаще других. Тогда я позвонила на Эм-ти-ви и сказала: «Да­вайте обсудим, не можем ли мы сделать что-нибудь вмес­те?» Я пару раз обедала с людьми, от которых зависит со­ставление телевизионной программы на западном побере­жье, и дала им видеокассету с записью «Оззи Осборн без цензуры». По существу, я предложила снять развернутую версию этого фильма. И они согласились. Три шоу.

Поскольку ничто в нашей жизни не происходит без уча­стия детей, они были вовлечены и в эту работу с самого начала. Келли и Джек не могли дождаться начала съемок, а Эми отказалась, и имела на это полное право. Я предло­жила ей роль продюсера.

Началось все совсем не скоро. Со времени съемок «По домам!» мы сменили место жительства: движение по Беверли-драйв сводило меня с ума. Я не могла там жить. И мы продали дом, еще не выбрав новый. Купили дру­гой на Доэни-роуд, и только потому, что он был един­ственным мало-мальски отвечавшим нашим требовани­ям. К моменту его покупки я успела уже отчаяться. Меня устраивало его расположение, улица, на которой он сто­ял. Не очень устраивал только сам дом.

Его хозяином являлся африканский не то премьер-ми­нистр, не то король, не то президент. Но цена была вполне разумной, может быть, потому, что владельцу нужно было съехать очень быстро. Его вкус и представление об инте­рьере никак не совпадали с моими, поэтому я подошла к решению вопроса радикально — все снести и сделать за­ново. Мы выпотрошили весь дом и все перепланировали. Внизу из одной комнаты сделали две — кабинеты для меня и Оззи. Наверху все получилось наоборот: из двух комнат мы сделали себе спальню. Когда работы закончились, дом нельзя было узнать. Холл стал совершенно другим, лест­ница тоже — я наткнулась на нее в одном из журналов. Все двери заменили. Петли на входной двери сделали в форме ладошек Келли. Камины оставили на своем месте, но пол­ностью сменили их отделку. Замечательные деревянные полы, которые мистер африканец уничтожил, покрыв все каким-то дурацким ковром, мы возродили, положив пар­кет из старого, но не потускневшего от возраста дерева. Покрытый мастикой и отполированный, он блестит на солнце, как новенький. Бассейн прежде начинался прямо от игровой комнаты, и его вульгарный светло-синий цвет доминировал в ландшафте двора. Мне же хотелось гармоничного сочетания с окружающей нас природой.

У каждого есть в запасе ужасные истории о строите­лях, с которыми он сталкивался. История, связанная с этим домом, — хуже не придумаешь. Нам рекомендовали и расхвалили, как это всегда бывает, какого-то специ­алиста, мы выдали ему аванс, и он больше не появился. Мы нашли нового. Он разнес все внутри дома и тоже ис­чез, прихватив с собой еще больше денег. У нас даже воз­никла мысль: это место проклято, не продать ли его?

Но мы не продали дом, поскольку к этому моменту зашевелился канал Эм-ти-ви, и у нас появились средства для ремонта. Телевизионщикам требовалась отдельная комната — постоянный контрольный пункт управления съемками. Туда должны были подвести кабели от двад­цати четырех камер, установленных во всех комнатах, за исключением туалетов и ванных. Все это делалось очень и очень долго, пока мы с Оззи колесили по дорогам с на­шим «Оззфестом». Съемки начались в октябре 2001 года, и в первых сериях мы переезжаем в дом и расселяемся в нем, продолжая заниматься его отделкой. Дети снова по­шли в школу, Оззи писал музыку, я ездила в офис. Посто­янно дома были Мелинда и прислуга. Мы жили своей жизнью.

Через три недели они заявили: «Вы знаете, у нас полу­чается классный материал, пожалуй, мы поснимаем вас еще пару недель. Давайте сделаем шесть недель». Они оставались у нас шесть недель. Они наснимали кучу ма­териала, но не обработали ничего, не смонтировали даже первой серии.

А жизнь в доме Осборнов продолжалась своим чере­дом. Происходило много чего, и присутствие камер ни­как не меняло нашей жизни. Мы привыкли, что в доме телевизионщики, временами это даже напоминало школьные годы: вокруг какие-то люди, а тебе до них нет никакого дела, ты занимаешься своим. Потом эти шесть недель превратились в шесть месяцев.

Основную работу взяли на себя редакторы и монта­жеры, которые просмотрели не один час отснятого материала, пытаясь связать разные сцены и придать им смысл. Лишь через шесть недель была готова начальная серия. Первый сезон сериала должен был идти в течение десяти недель, и на его подготовку потребовалось много време­ни, поэтому первое шоу вышло в эфир только 5 марта 2002 года.

Следующий после премьеры уик-энд мы провели с детьми на Венис-Бич. Мы ездили туда всей семьей до­вольно часто. Здорово провести день у моря, особенно если это теплый весенний день в Калифорнии. Правда, на этот раз Оззи не было с нами. Он колесил по Канаде со своим первым сольным турне после того, как в нашей жизни возник «Оззфест». По воскресеньям всюду откры­вается множество небольших кафе, люди гуляют со сво­ими собаками, кругом выступают мимы, поют уличные певцы, кто-то катается на роликах, в маленьких лавках продают ручной работы сувениры, одежду, украшения и всякую всячину — ощущение, будто ты оказался в лон­донском Ковент-Гардене.

Мы гуляем вдоль берега, с нами Мини и Мэгги, япон­ский хин, а люди, что идут навстречу, останавливаются, чтобы поговорить с нами, — как все это необычно. Шоу показали всего один раз. Телевизионные камеры были включены в нашем доме полгода назад, но только сейчас мы заподозрили, что все теперь в нашей жизни будет не так, как раньше.

 

18. В ЖИЗНИ ЕСТЬ МЕСТО ВСЕМУ

 

Мы только-только оправились от потрясения после успеха «Семейки Осборнов», как на Оззи буквально сва­лилась высокая честь: приглашение на ужин в Белом доме и приглашение на празднование юбилея английской ко­ролевы. 5 мая 2002 года Оззи был приглашен на вечер с представителями ассоциации корреспондентов Белого дома. Это событие происходит ежегодно вот уже восемь­десят восемь лет. Президент является почетным гостем, а все места за столиками раскупают издания, у которых есть свои корреспонденты в Белом доме. Кроме того, за каждый столик сажают приглашенных знаменитостей. Меня и Оззи пригласила Грета Ван Састерен, в прошлом адвокат, а теперь телекомментатор. Она, например, вела репортажи для Си-эн-эн с суда над О.Дж. Симпсоном, причем делала это столь великолепно, что стала их штат­ным сотрудником и работала у них аналитиком, а потом ушла в «Фокс ньюз» и полностью изменила концепцию компании. Ее муж Джон — адвокат из 'Вашингтона. Мы познакомились, когда она приехала к нам домой, чтобы взять интервью по поводу необычайного успеха «Семей­ки Осборнов». С тех пор мы общаемся. Ей безумно по­нравились мои кошки породы рэгдолл, поэтому в качестве подарка я послала им котенка. Вообще они отлич­ная пара, и нам с Оззи повезло, что мы можем считать их своими друзьями.

Ни я, ни Оззи никогда не бывали в Белом доме, по­этому для нас это приглашение значило очень много, а для меня было еще и новой жизненной вехой. Впервые в жизни я не мучилась вопросом, что надеть. Я могла, на­конец, одеться во что-то специально купленное для этого случая, а не пытаться как-то замаскировать свою фигуру. Я купила замечательное элегантное платье из бледно-го­лубого шелка и подходящее по цвету пальто. Платье было обтягивающим с корсетной спиной. Драгоценности от Ван Клифа.

Несмотря на то что с момента первого показа «Семей­ки Осборнов» прошло всего два месяца, когда мы ступи­ли на красную ковровую дорожку, все вокруг пришло в движение, журналисты бросились в нашу сторону, едва не опрокидывая заграждения. Мы сперва даже не поня­ли, что происходит. Мы знали, конечно, что шоу имело необычайный успех, причем не только в Америке, но оно делалось в расчете на молодых людей, а нас окружали люди, которые были никак не моложе нас. Поскольку на ковровой дорожке из-за нас невольно возникла толчея, ребята из службы безопасности Белого дома быстро про­водили нас в банкетный зал. Вот позади остался прези­дент, встречавший гостей, и металлодетекторы, а мы все еще с удивлением смотрим друг на друга, не понимая, что происходит.

Начался вечер, и президент Буш выступил с речью, по­благодарив пришедших — «представителей прессы, звезд кино и телевидения, а также Оззи Осборна». Оззи ока­зался единственным человеком, кого президент выделил из общей массы гостей и рассказал, как его мама любит музыку моего мужа, и даже назвал несколько его песен. В этот момент Оззи встал на стул, на что Буш сказал ему: «Садитесь, Оззи, садитесь».

К нам стали один за другим подходить люди, которые, рассказывают по телевидению, как человеку жить в со­временном мире и что происходит на планете. За ними последовали четырехзвездные генералы, сенаторы, вла­дельцы крупнейших и влиятельнейших газет Америки, которые просили Оззи сфотографироваться с ними, Твер­дя один за другим: «О, мой сын — ваш преданный поклон­ник» или «Мой тот-то и тот-то так любит вашу музыку». За автографом Оззи даже выстроилась очередь. Нас чуть не снесла толпа. Этот вечер я бы отнесла к числу собы­тий, которые остаются в памяти на всю жизнь.

После ужина началась вечеринка. Среди гостей мы встретили Гленн Клоуз. На ее руке был гипс. Как вы ду­маете, что ей сказал Оззи после стандартных «Добрый вечер» и «Как поживаете»?

— Вы, должно быть, сидите на обезболивающих. Не продадите ли ваши лекарства мне? Я бы купил.

Все — и Гленн, и Грета, и я — чуть не упали. Мы хохо­тали так, что согнулись чуть ли не пополам. Он пытался раздобыть наркотики в Белом доме!

После первого опыта в клинике Палм-Спрингз Оззи еще более десяти раз лечился от алкоголизма и наркоти­ков в разных местах, но никакой разницы между первым курсом лечения сразу после рождения Келли и последним, восемнадцать лет спустя, я не замечала. Улучшения не было, если вообще не стоит говорить об ухудшении ситуации.

В прошлом году мы выступали в Детройте в рамках «Оззфеста». Я находилась в концертном зале, где зани­малась своей работой, когда мне позвонил Тони из отеля и сказал, что Оззи плохо. Он сказал, что Оззи позвонил врачу, пожаловался на боли в спине, как делал обычно, и этот идиот выписал ему по телефону какое-то обезболи­вающее.

Тони всегда занимает номер по соседству с моим му­жем, поэтому сначала он услышал стук в дверь Оззи. Есте­ственно, он выглянул в коридор и увидел, как курьер вру­чает ему бумажный аптечный пакет. На его глазах Оззи открыл его и высыпал в рот содержимое одного из пузырь­ков, приняв сразу двадцать одну таблетку викодина, кото­рый относят к очень сильнодействующим болеутоляющим. «Дай ему кофе, — посоветовала я Тони, — делай все, что угодно, только не давай ему отключиться. Не давай ему за­снуть». И сразу позвонила его врачам в Лос-Анджелес.

  • Вы видели, что он это сделал?

  • Нет, но...

  • Двадцать одна таблетка викодина? Этого не может быть! Он бы уже умер... Вы, наверное, что-то путаете.

Однако я ничего не путала. Я знала Оззи и знала Тони. Тони перезванивал мне каждые полчаса и рассказывал, что происходит. Я связалась еще с одним врачом, и он сказал, что придется делать Оззи укол прямо в сердце. «В против­ном случае, — сказал он, — мы рискуем его потерять».

Тони снова перезвонил. Оззи был рядом. «Он плохо ориентируется и выглядит заторможенным, но пока не отключился», — говорил Тони. Я сказала, чтобы он со­бирал Оззи на шоу. Было что-то между шестью и семью часами вечера, а выход у Оззи был без четверти девять.

Мне предстояло определиться, кто я для Оззи — менед­жер или жена? Его выхода вместе с «Блэк Саббат» ждали чуть ли не двадцать тысяч зрителей. Они провели в Далла­се на жаре целый день. Они ждали и ждут встречи с Оззи.

Я не знала, как поступить, и думала, думала, думала. Если мы отменим концерт, будет скандал. В последний раз, когда Оззи было плохо, и он не смог выступать, мы не объявляли о своем решении до самой последней минуты, до момента его выхода на сцену. Публика тогда раз­несла все — сломали сиденья в зале, разгромили кассу. Недовольные переворачивали машины и крушили все, что попадалось под руку. Не хочу сказать, что нечто по­добное случается только с нами, это происходит со все­ми музыкантами. Нельзя держать в зале огромную толпу несколько часов, а потом сказать, что гвоздя программы не будет и надо расходиться по домам. Именно тогда по­добные вещи и происходят.

Летом в Далласе страшная жара. Там все буквально плавится, а публика Оззи склонна пить весь день в ожи­дании его выступления, причем пить далеко не пепси. Я прекрасно представляла, что, если им предложат рас­ходиться по домам и лишат выступления их любимого Оззи, они не примут это безропотно.

Где провести грань, которая отделяет жену от менед­жера? Я боялась, что могут пострадать люди. Что, если в беспорядках погибнут дети, пришедшие на концерт? Это ведь будет на моей совести. С другой стороны, могу ли я позволить продолжать концерт? Могу ли я всем показать такого Оззи?

Когда приехали Тони и Оззи, и я увидела, в каком со­стоянии мой муж, у меня упало сердце. Хотелось спро­сить его: «Что же ты делаешь с собой?» Это было чистой воды безумие, и я потащила его в автобус, прямиком в душ, где обложила льдом и открыла холодную воду. Он сжался в комок, закрыл голову руками, его мокрые воло­сы прилипли к голове. Он был жалок, а я была зла до бе­зумия. Меня трясло. Что я делаю? При любом моем ре­шени, и я оказывалась в проигрыше. Если он не выйдет на сцену, будет буча, а если выйдет, будет выглядеть жалко.

И все это происходило в присутствии детей. Келли и Эми плакали и молили его: «Папочка, пожалуйста, не умирай». Они же не идиоты и прекрасно понимали, что произошло. А я орала и требовала: «Ты должен выйти на сцену, на тебе страшная ответственность — перед зрите­лями, перед группой, перед всеми».

Четверть девятого он уже мог стоять и разговаривать, а когда зрительный зал начал хлопать и скандировать его имя, он сделал первые шаги по направлению от автобуса к рампе, чтобы присоединиться на сцене к «Блэк Саббат». Рядом с ним были Тони, продюсер и я. Больше никого. А толпа, стоя, хлопала и пела в ожидании. И вот он вышел на сцену. В зале повисла тишина, зрители были потрясе­ны, словно увидели призрак или фантом.

Сколько раз я стояла за кулисами и чувствовала, как мое сердце наполняется гордостью и счастьем! Не сосчи­тать. Когда этот замечательный исполнитель, отдававший зрителям всего себя, выходил на сцену, она словно вспы­хивала огнем. Сколько раз я видела это за тридцать лет, что я знаю его! А сейчас я не могла смотреть на него. Мне было больно. И я ушла в техническую зону и села там. Я не могла говорить, я словно оцепенела. Я была раздав­лена. Мониторы безжалостно показывали страшную правду. Никто из зрителей не стоял, все сидели, чего ни­когда не бывает во время выступления Оззи. Все словно онемели. И тогда я увидела то, что видели все они — лицо Оззи размером с целый дом, то, что показывали на ог­ромных экранах. Он был похож на вурдалака, и я мгно­венно пришла в себя.

— Не показывайте Оззи, — буквально взвыла я, — на­водите камеры на всех остальных. Не выводите лицо Оззи на большой экран.

Я не хотела, чтобы дети видели его в таком состоянии на пятнадцатиметровом экране.

Он едва мог петь, он даже не пел, а что-то мямлил. Он не мог хлопать в ладоши, хотя и старался, он просто не попадал ладонью в ладонь и держался за микрофонную стойку, чтобы не упасть. Это была катастрофа. По-моему, они продержались минут сорок пять, а потом Тони Айомми ушел со сцены, и я не виню его. Еще удивительно, что он играл так дол­го. Сам Оззи, едва дойдя до кулис, сказал: «Все, больше я такого не сделаю никогда». И он действительно больше такого не делал. А я до сих пор не знаю, правильно ли я поступила, выпустив его на сцену. Этот вопрос все еще преследует меня.

Приняв столь сильное лекарство и такую дозу, любой другой сразу бы отправился на тот свет. У любого другого внутренние органы просто перестали бы работать. За годы приема наркотиков и алкоголя организм Оззи выработал высокую степень сопротивляемости, которая его и спасла.

В том же 2002 году произошло еще одно чрезвычай­ное событие — Оззи пригласили выступить на золотом юбилее королевы, а это такая честь — войти в историю. Это никогда не будет забыто, и каждое поколение школь­ников будет узнавать на занятиях, как проходили торже­ства по случаю пятидесятилетнего правления Елизаветы Второй. Для нас обоих стать частью истории было чрез­вычайно волнительно.

Для меня самым важным было то, что я должна была участвовать в торжествах сама по себе, а не как жена Оззи. Канал Ви-эйч-1, отпочковавшийся от Эм-ти-ви, попро­сил меня быть ведущей подборки выступлений с юбилей­ного концерта. Я впервые делала что-то перед камерой, но я столько раз видела все это с другой стороны экрана, что не впала в ступор. Кейси Патерсон, продюсер шоу, необычайно помогала мне и поддерживала, сказав под конец, что ждет не дождется, когда мы сможем сделать вместе еще что-нибудь.

После «Семейки Осборнов» все было легко. Когда ты становишься известной, все хотят работать с тобой. К тому же я занималась своим делом. То, что меня легко узнавали, давало мне возможность легко добиваться контакта с кем угодно. Это могли быть Брайан Адаме, Бэби Спайс, Ширли Бесси, Френч и Саундерс, Ленни Гёнри и Руби Вакс или мои старые знакомые — Брайан Мэй, Пол Маккарт­ни и Ричард Брэнсон, который так помог нам в 1982 году.

Это был незабываемый день. Все было организовано на высшем уровне, а Брайан Мэй, мой друг из «Куин», сыграл на крыше Букингемского дворца «Боже, храни королеву». Было удивительно идти по саду Букингем­ского дворца и ощущать себя частью происходящего. За кулисами тоже царила приподнятая атмосфера, все уча­стники концерта могли свободно передвигаться повсю­ду, и для них во дворце был устроен специальный прием с коктейлями. Мы провели незабываемый вечер, мне хо­телось запечатлеть в памяти каждое его мгновение. По­скольку я решила ничего не забыть, я стала мысленно фотографировать все, что видела, как будто мне в мозг на время вживили маленькую камеру.

Оззи превратил концерт в собственное шоу. Я говорю так не потому, что он мой муж, это действительно так. На гита­ре у него был Тони Айомми, на барабанах — Фил Коллинз, а на басу и клавишных играли музыканты Пола Маккарт­ни. Вряд ли Оззи когда-нибудь мог представить, что будет играть на одной сцене с идолом своей молодости, а также человеком, чью музыку он слушал в гастрольных автобусах многие годы. Оззи вырос на музыке «Битлз», и сегодня он выступал на той же сцене, что и Пол Маккартни.

Концерт был в двадцать, нет в пятьдесят раз лучше, чем «Лайв Эйд». Люди, готовившие шоу для Ее Величе­ства, сработали великолепно, в том числе и с точки зре­ния подбора музыкантов. Среди участников были Пол Маккартни и Ширли Бесси, Род Стюарт, Стиви Уинвуд, Элтон и даже Клифф Ричард. Не будем забывать также об Оззи и Рэе Дэвисе. Все они — лучшие британские му­зыканты. Они сделали на неделю счастливой всю Англию, и погода расщедрилась по такому случаю. Что же касается аудитории, то она была великолепна. Вообще, было похоже, что кто-то распылил во дворце волшебную атмосферу праздника.

В ту ночь, вернувшись домой, мы с Оззи лежали в по­стели и думали, насколько волшебно и нереально все то, частью чего мы только что были. Оззи всегда был извес­тен, мое имя тоже что-то значило в околомузыкальных кругах, но для большинства людей имена простого парня из Бирмингема и тетки из Брикстона не значили абсолют­но ничего, разве что кто-то вспоминал: «Позвольте, да-да-да, она же дочь какого-то гангстера в сфере музыки» или «Он ведь играет в какой-то чудовищной тяжелой группе». Мы были отнюдь не такой парой, как Стинг и Труди Стай-лер. Нас никак нельзя было отнести к аристократии му­зыкального бизнеса, нас нельзя было поставить в один ряд с Боно, Полом Маккартни и Эриком Клэптоном. Нас ни­когда не увидишь на каком-нибудь показе мод в Милане. Нас на такие мероприятия никогда не приглашали. Теперь же мы вдруг сразу всем нужны.

На следующий день мы полетели назад в Лос-Андже­лес — нас ждали дела. Я соскучилась по детям и мечтала рассказать им обо всем, что мы видели. Никто из них не мог поехать с нами в Лондон, у них были свои дела.

Первым пунктом в моем деловом ежедневнике были врачи. Человек мнительный, Оззи постоянно ходил к вра­чам, и вот во время колоноскопии у него обнаружили полип. В принципе ничего серьезного, но он уговорил и меня пройти полное обследование. У меня никогда не было сил заниматься здоровьем, да и не болею я, слава богу. Помимо ежемесячных консультаций по поводу моей операции на желудке, я к врачам не ходила.

А тут я все прошла. И мне сказали, что у меня анемия. Я действительно чувствовала себя в Лондоне слабой и утомленной, но решила, что это связано с напряжением от работы в прямом эфире на телевидении. Уставала я в последнее время действительно очень быстро, но так было всегда. Врачи уверяли, что при подобной степени анемии возможно какое-то скрытое кровотечение — в желудке или прямой кишке, и мне пришлось пройти пол­ный осмотр под общим наркозом. В мой желудок опус­тили трубку, а в прямую кишку ввели мини-камеру. Же­лудок был чист, а в толстой кишке они обнаружили две кисты. Врач, проводивший исследование, даже показал мне их снимки. Помню, я спросила его: «А что это за ог­ромные грибы у меня в заднем проходе?» Они действи­тельно были очень похожи на грибы — с ножками. Не хватало только эльфов, сидевших в их тени. Врач сказал, что удалил их и отправил на биопсию, результаты кото­рой будут известны через неделю.

С одной стороны, что-то подсказывало мне, что дело плохо, но, с другой стороны, я надеялась, что это нечто вроде полипа, который был обнаружен у Оззи, и что все обойдет­ся. Поэтому я занялась подготовкой к отъезду Келли в Нью-Йорк, где она должна была записывать свой первый аль­бом Shut Up и где мы должны были дать старт новому «Озз-фесту» 2002 года. Думать о чем-то было просто некогда, так как на мне был еще и Джек. У него как раз закончились занятия в школе. Снимки я показала только Оззи, а он, как и любой другой на его месте, сказал: «Ну дела-а-а-а».

В Нью-Йорк мы с Келли полетели не одни. С нами были Джек, Эми и Мелинда, а поскольку это был чар­терный рейс, то мы взяли с собой и собак. При обычном рейсе мы бы просто никогда не прорвались через терми­нал — к этому моменту «Семейка Осборнов» приобрела статус культовой передачи, и Эм-ти-ви уже просили нас начать снимать продолжение. Нас сопровождала брига­да телевизионщиков, и настроение у меня было припод­нятое. Последние несколько месяцев напоминали мне сон. Успех шоу, Белый дом, золотой юбилей королевы... Я даже сказала: «Что-то все слишком хорошо. За что бы мы ни взялись, все получается. Как бы чего не случилось, слишком уж жизнь добра к нам».

Я сказала, а они это сняли. Этот эпизод есть в сериале.

Мы привезли Келли в ее квартиру в Трамп-Тауэрз и закупили горы провизии, которой должно было хватить на шесть недель. Именно столько будет продолжаться запись ее диска. Мы все думали, что эти шесть недель будут для нас настоящими каникулами. Мы собирались осмотреть Манхэттен, а я в первый же вечер пошла по­ужинать со своей подружкой Мишель Энтони, одной из немногих женщин, которые чего-то добились в звукоза­писывающей индустрии.

У нас много общего. Ее отец Ди Энтони был менед­жером Питера Фрэмптона. Он первым из мужчин стал носить бриллиантовую сережку в ухе и чем-то напоми­нал мне моего отца.

Ее отец хотел, чтобы она работала у него в офисе, но она хотела получить образование и поступила в универ­ситет. Теперь она блистательный юрист и второй человек в «Сони». Она прекрасно разбирается в музыке, и у нее богатейший опыт работы в этой области. Когда-то она выбрала образование, а у меня его нет, и это единствен­ное, о чем я сожалею, хотя по ее пути я, наверное, все равно никогда бы не пошла. Я не умею работать в коман­де. Я не умею промолчать в нужный момент и прямиком посылаю идиотов куда подальше, если с чем-то не соглас­на. Иногда я думаю, из меня получился бы неплохой за­щитник в американском футболе. Я умею стимулировать людей и часто заставляю их сделать больше, чем то, на что они сами рассчитывают. В этом смысле в крупной компании я, возможно, и могла бы чего-то добиться, но где найдется компания, которая рискнет взять к себе та­кого непредсказуемого работника. Мы с Мишель неплохо поужинали в деловой части Манхэттена, мило поболтали о том о сем, обсудили нашу жизнь. Назад в отель я решила пойти пешком — прогу­ляться, но Мишель ждал водитель, поэтому меня довез­ли. В тот вечер мне казалось, что все в моей жизни идет так, как нужно, даже погода казалась идеальной. Все дома были здоровы, счастливы, каждый занимался тем, чем ему хотелось. Оззи ожидало крупное турне, Келли записыва­ла пластинку, все в нашей семье шло не просто хорошо, а я бы сказала «очуменно», и «вершинзарядно». Стоило подойти к газетному киоску, и с каждого журнала на тебя смотрели снимки из «Семейки Осборнов», причем так дело обстояло не только в Америке, а всюду. Жизнь, ка­залось, удалась.

Когда я вернулась домой, ребята из Эм-ти-ви все еще были там, и, помнится, я подумала про себя: «Да что же это? Вам что, некуда пойти? У вас дома нет?» Потом я направилась в комнату Келли, и тут зазвонил телефон. Это звонила Дана из офиса.

— Шарон, ты сидишь, надеюсь?

Я действительно сидела на кровати Келли, закинув ногу на ногу, и собиралась как раз пожелать ей спокой­ной ночи.

— Ну что там, Дана? Говори же!

Дана из всего может сделать спектакль. Ты съешь ку­сок курицы, а она интерпретирует это так, что ты почув­ствуешь себя чуть ли не людоедом.

— Мне только что позвонил ваш врач и сказал, что пришли результаты твоей колоноскопии. У тебя обнару­жили рак, рак толстой кишки, и тебе надо возвращаться
как можно быстрее.

Я повесила трубку. Помню, из соседней комнаты не­слись звуки музыки и смеха, там Мелинда с Джеком смот­рели телевизор. Эми была у себя. Я сказала: «Ребята, про­шу прощения, но мне нужно в ванную», — бригада Эм- ти-ви все еще была у нас. Меня пронесло, причем бук­вально. Боже! У меня рак... Если я по-настоящему не­рвничаю или чего-то сильно пугаюсь, первым на это реа­гирует мой желудок — у меня случается расстройство. А тут в момент все оказалось у меня в штанах и туфлях, и я сломя голову понеслась в туалет.

Ребята из Эм-ти-ви были классными. Они прекрасно знали нас и сразу поняли, что пора уходить. Когда я выш­ла из ванной, их уже и след простыл. А я начала ходить туда-сюда по холлу. Просто туда-сюда. Помню, Келли позвала Эми, а я не могла остановиться и все ходила и ходила. А дети только спрашивали: «Мама! Мама, что с тобой? Что случилось?» Я села на пол в углу холла, про­тянула к ним руки и сказала: «У меня рак».

Дети расплакались. Мы все четверо сидели на полу и обнимали друг друга. А потом я позвонила Оззи. Он был в Доэни, где готовился к началу «Оззфеста». Я сказала ему: «Я сажусь в самолет и лечу домой прямо сейчас».

— В чем дело? Дорогая, что случилось?

Я сказала ему и услышала, как он рухнул на пол. У него подогнулись колени.

— Я еду домой, папенька. К ночи буду дома.

Мы наняли частный самолет и полетели совсем без багажа — в чем были — я, Келли, Эми, Джек и собаки. Весь полет я засыпала, потом просыпалась и вновь про­валивалась в сон. Келли сидела рядом со мной, а Эми и Джек просто держали меня за руку и гладили. Как только самолет приземлился в Лос-Анджелесе, гольф-карт под­рулил прямо к трапу. Там были Оззи и Тони. Оззи был одет в красивый костюм, шелковую рубашку и галстук, а сверху в пальто. Он оделся специально, чтобы так встре­тить меня, и выглядел бесподобно. От него пахло хоро­шей парфюмерией. А я, сойдя с трапа, не могла идти — ноги подгибались, будто были резиновыми. Дети обле­пили меня. Мы все сели в гольф-карт и поехали к терминалу, откуда отправились домой, залезли в постель, и так и провели ночь — все вместе.

На следующий день появился мой хирург Эд Филлипс. Он уже ознакомился с видео моего обследования, когда мне засовывали в задницу камеру и записывали все, что она там видела. Он привел с собой специалиста по рако­вым заболеваниям доктора Барри Розенблюма, который мне показался умницей и очень меня обнадежил. После его слов я почувствовала себя в полной безопасности. «Даже не думайте ни о чем, — сказал он, — и не беспо­койтесь». У моего рака была вторая фаза из четырех воз­можных. Все остальное у меня, по его словам, в полном порядке, и он уверял, что все будет хорошо. По их мне­нию, метастазов не было, и с операцией по перетяжке желудка это тоже никак не связано. Мне даже не нужно проходить химиотерапию, если рак не будет распростра­няться, а это, по их словам, маловероятно. Тем не менее, несмотря на то, что опухоли (а мои кисты и были этими двумя опухолями) уже удалили во время колоноскопии, им требовалось взять еще пробы с соседних тканей тол­стой кишки и исследовать их.

— Но если вы сейчас не можете, — сказал доктор Фил­липс, — то сделаем это через неделю.

Нет, я хотела сделать все необходимое сразу же. Я не могла ждать, мне хотелось изгнать эту гадость из моего организма как можно скорее. Если бы все можно было вычистить обычной щеткой или пылесосом, я бы при них засунула либо то, либо другое себе в задницу. Я готова была даже очиститель выпить, чтобы избавиться от этой дряни. Мне казалось, что в меня, как в фильме, забрался чужой.

Назавтра в семь часов утра я уже сидела в клинике. Меня можно было даже не предупреждать ничего не есть — я не съела ни грамма после того, как узнала свой

диагноз. Дети давали мне кусочки льда — пить я тоже не могла. Я не могла чистить зубы, не могла даже мыться, и от меня воняло.

Я не хотела, чтобы дети приезжали в госпиталь, по­этому привез меня один Оззи. Тони, правда, тоже ехал с нами. За рулем был Бобби, замечательный человек, ко­торый в тот момент сам лечился от рака горла и которо­му, как потом выяснилось, жить оставалось недолго.

Меня сразу отвезли в операционную. Остаток дня я помню, как в тумане. Оззи и доктор Филлипс отвезли меня после окончания в палату. Мне поставили капель­ницу с морфием для снятия боли, которую я сама могла делать сильнее или слабее, но я ею вообще не воспользо­валась, хотя Оззи постоянно твердил: «Шарон, давай, надо снять боль, давай!»

— Ненавижу я все это дерьмо!

Я уже как-то пробовала, и мне тогда стало плохо. Луч­ше уж загибаться от боли, чем мучиться от тошноты. Для меня рвота — худшее, что только может быть. Но в конце концов мне все-таки пришлось прибегнуть к лекарству, хотя Оззи и тут продолжал:

  • Ты приняла слишком мало, дорогая...

  • Нет, мне хватит.

  • Говорю тебе, Шарон, ты почти ничего не использо­вала. Давай еще!

Боль действительно была ужасной. Она растекалась по животу, по прямой кишке и повсюду между ног. Ничего подобного раньше я не испытывала. А через четыре дня меня отпустили домой. А потом снова позвонили. Рак начал распространяться, и через три недели мне нужно было пройти курс химиотерапии. Мой желудок снова сдал, а потом я решила: надо, так надо. Значит, сделаем. Но страшно мне было ужасно.

Всю жизнь я боялась этого — не самого рака, а имен­но химиотерапии, которую, если что, придется проходить. Я знала стольких людей, кто прошел через нее — Чарли, владелец поля напротив «Уэлдерса», который разводил лошадей. Он прошел курс химиотерапии от рака толстой кишки и потом часто приходил к нам на чашку чая с сэн­двичем. Я видела, как ему далась химиотерапия. Моя под­ружка по семидесятым Мишель Майерс прошла не один курс химиотерапии, и все равно умерла, испытав страш­ные мучения в последние дни жизни.

Я лежала в постели, чувствуя себя ужасно, и вспоми­нала все хорошее, что было у меня в жизни. Теперь при­шло время боли, думала я. Все закончится быстро, вну­шала я себе. Просто это надо пройти, чтобы испытать в жизни все, и мое отношение к этому лечению вдруг из­менилось. Я перестала бояться его, наоборот, я жаждала его. Я не могла дождаться назначенного дня и просто молила: «Ну же! Ну, сделайте мне вашу химиотерапию! Только избавьте меня от этой заразы».

Несмотря ни на что, все это время камеры в доме ра­ботали, поскольку я решила, что работу над продолже­нием «Семейки Осборнов» прекращать нельзя. Я могла бы сказать: «Довольно! Сейчас не до вас», но это бы еще больше испугало детей, потому что они бы поняли, на­сколько серьезно я больна, а так камеры работали и по­могали им отвлечься от мрачных мыслей.

Я понимала, что мне требуется уединение, чтобы не находиться все время в кишащем улье, в который пре­вратился дом на Доэни. В результате Оззи снял мне до­мик в Малибу. Обычно собак не принято брать в арендо­ванные дома, но в этом случае дом был очень большим и хозяева впоследствии собирались сносить его, чтобы пол­ностью перестроить, поэтому они не возражали против собак, да и вообще дали нам полный карт-бланш. Там было так тихо. Телефон не звонил каждые пять минут, телевизионщики приезжали максимум через день. Я по­просила Оззи продолжать турне, а Келли снова уехала в Нью-Йорк записывать свой альбом, как и планировалось до моей болезни. С ней уехала Мелинда, которая должна была за ней приглядывать. А Эми и Джек разрывались между Малибуи Доэни. За мной ухаживала Мариш, наша домработница из «Уэлдерса», а время от времени, чтобы дать и ей отдохнуть, за дело бралась девушка по имени Симон, чей парень тоже работал у нас. Дэйл Скьерсет, больше известный как Опи, проработал у нас роуди не один год. К сожалению, после 2005 года он расстался с нами — «Роллинг стоунз» давно тянули его к себе. Си­мон тогда как раз была без работы, поэтому она могла все время находиться со мной.

Это был едва ли не самый тяжелый виток нашей жизни.

 

19. КРИЗИС

 

Когда я ехала на свой первый курс химиотерапии че­рез месяц после того, как у меня нашли и вырезали рако­вую опухоль, я понятия не имела, что меня ждет. Тебе, конечно, дают почитать всякую литературу на эту тему, но что именно будут с тобой делать, ты все равно не зна­ешь. Попросту говоря, они взяли меня на крючок. Бук­вально. В грудь мне вставили катетер, через который дол­жны были вводить коктейль из химических средств, и он по форме напоминал крючок. Занимался мной медбрат Габриэль, и я называла его ангелом Габриэлем. Одновре­менно в меня вводили три разных лекарства. Габриэль открывал кран капельницы, и смесь начинала капать сама — от него больше ничего не требовалось. Ядовитая смесь проникала в меня и растекалась по всему телу, до­ходя до кончиков пальцев рук и ног, а я охотно вбирала этот яд в себя и молила Господа о помощи.

Подобную процедуру я проходила раз в неделю, и дли­лась она три часа. Персонал в центре «Седарс-Синай» выше всяких похвал. Бригада Эм-ти-ви снимала все, по­этому поговорить всегда было с кем. Кроме того, я зани­малась и своими делами. Ко мне приходил Майкл, и мы просматривали мою почту. Вскоре я заметила, что, рабо­тая, я перестаю думать о болезни. На следующий день после химиотерапии я чувствовала себя хуже некуда. Меня преследовали непрерывная тош­нота и рвота, сопровождающиеся поносом. Достаточно было запаха апельсина, чтобы меня вывернуло наизнанку, а вкус желудочного сока во рту вызывал все новые и новые приступы. На вторую неделю я так ослабела, что стала мо­читься прямо в постель — дойти до туалета у меня не было сил. Я слушала звуки прибоя за окном — в Малибу море так близко, что заглушает все остальные звуки. А в моем случае оно занимало и все мои мысли. Его ритм навевал сон, и просыпалась я под звуки того же прибоя. Будто вре­мя застыло. Мне слали книги, но читала я мало — у меня и на это не было сил. Большую часть времени я спала, меня будили лишь для еды и питья. Кажется, останься я совсем одна, я бы просто заживо сгнила.

Дети время от времени навещали меня, а постоянно за мной ухаживали Мариш и Симон. Когда Оззи был сво­боден от концертов, он тоже приезжал, но я настояла, чтобы это случалось как можно реже: я видела, как пуга­ет его мой вид. Ему казалось, я умираю, поэтому я реши­ла, что для него будет лучше находиться подальше от меня и заниматься своей работой. В какой-то момент он все равно взял тайм-аут, и — спасибо другим музыкантам — они отыграли его часть концерта. Это произошло, когда на четвертой неделе химиотерапии я впала в кому. Пра­вильно рассчитать соотношение химических веществ все­гда сложно, часто чего-то оказывается слишком много — все зависит от особенностей организма.

Уровень моих белых кровеносных телец упал до ми­нимума. Мне только что провели четвертый курс химио­терапии, и я осталась на ночь в Доэни, чтобы отправить­ся в Малибу на следующий день. Я не могла даже дви­гаться, я вообще не могла ничего. Я чувствовала, что рядом со мной кто-то есть, но даже подать им какой-то сигнал я не могла. Я будто видела себя со стороны, точ­нее сверху, из-под потолка. Я видела, как плачет мой муж, и как дети плачут, но никаких эмоций не испытывала. Мне было спокойно и хорошо. Приехала «скорая» и за­брала меня в клинику, а я то впадала в беспамятство, то снова возвращалась. Они решили гидратировать мой организм, и поставили капельницу из солевого раствора, но тут у меня стремительно стало падать давление. Я слы­шала, как вокруг все засуетились: «Ее надо срочно в па­лату интенсивной терапии» — «Нет, нет времени, будем делать все здесь». Мне перелили три пинты крови. Сле­дующие десять дней выпали из моей памяти полностью.

Я знала, что могу потерять волосы, но в случае рака толстой кишки, в отличие от рака груди, это совсем не очевидно. Однако, очнувшись утром, я вся была в своих волосах. Я встала почистить зубы, и вся раковина тоже мгновенно оказалась в волосах. Я стала есть, и в еде тоже были мои волосы. Волосы оказывались даже у меня во рту, поэтому я нашла свою самую тугую шляпку и натя­нула ее на голову. Не для красоты, а просто чтобы пере­стать засорять своими волосами все вокруг.

Даже на красивой светлой шерстке Мини были мои волосы. Она отказывалась покидать меня, и ее тельце гре­ло меня все эти страшные дни. Несмотря на то что на дво­ре был июль, а потом и август, я страшно зябла, и дрожь пронимала меня до костей.

Через какое-то время все повторилось, и меня снова увезли в клинику, на этот раз на восемь дней. Там я впер­вые смогла сама дойти до ванной. Умываясь, я взглянула на себя в зеркало и впервые за время болезни заплакала. Мне никогда не нравились мои волосы, но их, по крайней мере, всегда было много. Теперь же они почти все выпа­ли, а оставшиеся казались мертвыми и безжизненными. «Они отрастут, не переживай», — сказала мне Кей, которая заехала ко мне по дороге в салон отеля «Бевер-ли-Хиллз». Она приезжала ко мне в клинику каждый день, пусть на пять минут, но приезжала, чтобы просто сказать мне: «Привет!» А я училась не рассматривать соб­ственное лицо.

Именно Кей позвонила Джуду и предложила ему за­ехать ко мне, а его присутствие действовало на меня ни­чуть не хуже переливания крови. После его визита я чув­ствовала себя лучше, пусть чисто внешне это и не было заметно. Целью его визитов было сделать мне макияж. На самом же деле он смешил меня. Джуд Алкала обладал чисто испанской внешностью — высокий и красивый, самый младший из четырнадцати детей в семье. Для него я всегда была просто «Шарон». Мы познакомились на съемках «Семейки Осборнов», когда он работал на Эм-ти-ви. С тех пор, если мне предстояла поездка в Штаты, или интервью, или фотосъемка, именно он делал мне макияж и прическу. А заодно и Оззи. Как бы я ни была взволнована, присутствие Джуда неизменно успокаива­ло меня и приводило в порядок.

Когдая вышла из клиники, мне сделали два парика. Оба были делом рук женщины, которая шьет парики для Шер. Почему нет? Чем я хуже? Тем временем, видимо из соли­дарности со мной, Мини тоже приболела, и ее тоже при­шлось гидратировать. Пока я была в клинике, ветеринар поставил ей, как когда-то и мне, соляную капельницу.

Наконец врачам удалось добиться нужного соотноше­нии веществ в смеси, которую мне вводили. Все это вре­мя я работала и занималась делами, даже провела цере­монию вручения «Американ Мьюзик Эвордс». Я все еще плохо себя чувствовала, но считала, что должна мораль­но поддержать свою семью. Именно тогда мне и предло­жили сыграть в «Монологах вагины» в Чикаго. Неожиданно жизнь показалась мне намного короче, чем пред­ставлялась раньше, и мне хотелось вместить в нее как можно больше событий. Но Оззи сказал «нет».

Четырнадцатого сентября первая часть «Семейки Осборнов» получила премию «Эмми» в категории «Лучшая документальная программа (реалити-шоу)». Эта премия стала первой наградой «Эмми», полученной Эм-ти-ви за двадцать лет существования канала. В Америке, в отли­чие от Европы, не любят присуждать награды конкрет­ным людям, их получают компании. Американцы при­выкли не высовываться, они знают, что вести себя нужно как все, иначе на тебя обращают внимание и начинают тебя бояться. Благодаря «Семейке Осборнов» люди уви­дели Оззи таким, каков он есть на самом деле, а не рок-божеством, которое откусывает головы у летучих мышей. Он предстал самым обычным отцом семейства, с кото­рым можно было общаться, как с любым другим челове­ком, а именно таким мне всегда хотелось его видеть. Шоу разрушило недоверие людей к нему: все увидели моего мужа веселым и любящим, таким, каким его знаю я.

Награды получили также семь человек с Эм-ти-ви. Мне как продюсеру досталась одна из них — как-никак я курировала съемки и вообще участвовала в креативной работе над сериалом. Поначалу я также отсматривала уже смонтированный материал, чтобы вырезать то, что нам не хотелось бы видеть в сериале, — сказать что-то не то очень просто, — но не для того, чтобы как-то изменить повествование или сделать нас лучше, чем мы есть на са­мом деле. Но вскоре это порядком мне надоело, и я пере­стала проверять готовый материал. А Оззи вообще по­смотрел, мне кажется, всего пару эпизодов из сериала, а ведь это то, что смело можно будет оставить нашим по­томкам. Мы с Келли приняли награды от лица всей на­шей семьи, а вместо речи я сказала только: «Я люблю тебя, Оззи». Я все еще проходила курс химиотерапии, когда нам в голову пришла мысль повторить наше бракосочетание. Дело в том, что я познакомилась с интереснейшим чело­веком, раввином, написавшим книгу о браках между представителями разных религиозных конфессий. Я рас­сказала ему, как ужасно проходила моя собственная свадьба, и как мне всегда хотелось, чтобы все это можно было повторить, но уже в нормальных условиях. Его зва­ли Стивен Рёбен, и он сказал, что с радостью сделает это: «Почему нет?»

Рёбен был милейшим человеком, и мне было абсолют­но все равно, кто он — католик, мусульманин или кто-то еще. Мы решили провести новую церемонию на Новый год — так мы его еще никогда не встречали.

На этот раз все было великолепно. Пришли все, кто что-то значил для нас в этой жизни, а я благодарила бога, что у нас есть деньги организовать все это и что мы мо­жем устроить свадьбу в отеле «Беверли-Хиллз». Пришло человек триста, начиная с моих врачей и кончая Ныома-нами. У нас выступала группа «Виллидж Пипл», и на этот раз платье было точно по мне. Однако напряжение, долж­но быть, сказалось, и через два дня, 2 января 2003 года, меня снова увезли в клинику, и я попала в интенсивную терапию. Видимо, я приняла слишком много лекарств, снижающих тошноту, и со мной случился эпилептиче­ский припадок. Медицинские сестры, которые должны были приглядывать за мной, лишь брызгали на меня во­дой, охранник из Эм-ти-ви отнес меня на руках вниз к машине, а в клинику «Седарс-Синай» меня доставили на автобусе Эм-ти-ви.

Оззи не мог простить себе, что позволил мне затеять все это, но он знал, как мне хотелось, чтобы эта церемо­ния повторилась. Я не была уверена, что выкарабкаюсь, и мне хотелось, чтобы дети видели, как нас с Оззи благословляет священник. Мне казалось, эта церемония была нужна не только нам, но и им тоже.

Среди трех сотен людей на нашей новогодней свадьбе были и наши семьи — сестры и братья Оззи, а также Луис, его сын от первого брака, и его невеста Луиза. А с моей стороны были и те, кого мы никак не ожидали видеть, — отец с Мередит и мой брат Дэвид.

Мне кажется, этой метаморфозой в наших с отцом отношениях я обязана своему мужу. В последний раз мы были в Нью-Йорке в сентябре 2001 года, то есть почти полтора года назад, как раз накануне начала съемок «Се­мейки Осборнов», и, как всегда, мы остановились в оте­ле «Пенинсула». Я еще спала, когда Оззи разбудил меня. Он сказал, что только что самолет врезался в здание Тор­гового центра и что нам нужно срочно уходить из гости­ницы, если это начало полномасштабной атаки террори­стов. Он отгадывал кроссворд, когда Тони позвонил ему из соседнего номера и сказан включить телевизор. Келли предложила подняться на крышу, что мы и сделали. Мы смотрели на юг, на то место, где все произошло, но виде­ли только огромное облако дыма и пыли, которое напо­минало ядерный гриб. Неподалеку загорал какой-то че­ловек, и он был страшно недоволен тем, что мы закрыли ему солнце.

Мы связались с ребятами из нашей технической бри­гады, и они приехали за нами на 55-ю улицу на нашем автобусе. Мы хотели домой, но все авиарейсы были от­менены. Потребовалось еще два дня, чтобы можно было покинуть остров. До тех пор Манхэттен напоминал го­род призраков. На улицах не было ни души, даже птиц, лишь обрывки газет носил ветер, почти как в каком-ни­будь вестерне. Мы ехали на автобусе в Лос-Анджелес по старой дороге. Нам было страшно, и мы хотели лишь поскорее добраться до дома. Я лежала в постели, а автобус несся в ночи, как это бывало уже не раз, и вдруг Оззи за­говорил со мной.

— Послушай-ка, Шарон, мы много всяких глупостей наделали в жизни, но рано или поздно наступает момент, когда нужно принять решение: либо продолжать жить так же, либо начать жить по-другому. Я уверен, что в глубине сердца у тебя все-таки еще есть какие-то чувства к соб­ственному отцу, и, если они есть, надо как-то помирить­ся с ним. Тот, кто нас создал, чего-то не предусмотрел. Все мы должны рождаться на свет с тем пониманием мира, которое приходит к нам, когда мы взрослеем, тог­да мы сознаем, какими глупцами были. С возрастом мы начинаем понимать, что нужно учиться прощать. Я не призываю тебя сесть за круглый стол и вызвать дух твоей матери, но, когда умрет отец, будет слишком поздно ми­риться.

Моя мать умерла накануне Рождества 1999 года. Мне позвонил брат и сказал, что ее больше нет, а я ответила: «Какая жалость...» И повесила трубку.

Я не проронила ни единой слезинки, и внутри у меня ничего не замерло, она не приснилась мне, нет. И ни разу я не подумала: «Господи! Ну хоть бы разок еще увидеть ее! Если бы это было возможно, я бы взяла ее за руку и сказала: мама, я люблю тебя». Если я и думала о ней, то она представлялась мне просто унылой и злой старуш­кой с сигаретой в зубах и кольцом с бриллиантом на паль­це стоимостью в миллион. Ее доконала эмфизема. До сво­его последнего дня она курила, не переставая.

Я не испытала облегчения. Я знала, чем все кончится: родственники кинутся, как голодные звери, растаскивать то, что после нее осталось: картины, драгоценности, ста­ринную мебель, — и будут драться друг с другом за все это.

К одиннадцатому сентября 2001 года я уже помогала отцу деньгами. Вскоре после смерти мамы Дэвид снова по­звонил мне и сказал, что Дон серьезно болен. Ему нужно было заменить кардиостимулятор, он был разорен, а дру­зей у него не осталось. Он потерял почти все имущество. Я оплатила лечение, а вскоре узнала, что еще несколько лет назад ему поставили диагноз болезни Альцгеймера. Они с Мередит расстались и больше не живут вместе, по­этому я решила, что должна позаботиться о нем.

После смерти мамы отец снова перебрался в Англию, но, поскольку дом был оформлен на ее имя, ему, есте­ственно, было негде жить, и я купила ему квартиру на Парк-лейн в специальном доме, опекаемом социальной службой, и пригласила их с Мередит в качестве своих го­стей на юбилейное торжество королевы. Они все еще об­щались, в остальном же старик не изменился. Я выясни­ла, что, несмотря на кардиостимулятор и болезнь Альц­геймера, он трахал уборщицу дома, где жил, а она была замужем, и у нее было двое детей. На те немногие день­ги, что у него остались, он купил ей новую машину, гору одежды и всего остального, поэтому я решила увезти его оттуда и устроить в Голливуде, но он убедил меня в необ­ходимости перевезти к нему в Лос-Анджелес и эту жен­щину вместе с детьми. Их роман был недолгим, но я по­селила ее в отеле «Беверли-Хиллз» и показала ей и детям Лас-Вегас. Зачем? Просто хотелось доставить удоволь­ствие отцу, да и возможность сделать это у меня была.

Кто-то спросил меня в тот Новый год, когда я пере­стала ненавидеть его. Мне трудно было ответить, но я поняла, что в глубине души никогда не испытывала к нему ненависти. Были вещи, которых я не понимала: как он мог быть таким низким, таким мелочным, как он мог ис­пользовать меня, забывая о том, что я его дочь. Я не по­нимала, как он мог подвергать мою жизнь опасности сфизической и финансовой точек зрения. Я была зла на него за то, что он так же поступает с другими, зла за то, что он совсем не такой порядочный и честный человек, каким я его себе представляла, за то, что он обманывал меня, лгал мне на протяжении всей жизни, и за то, что именно он был виновником моих многочисленных бед и переживаний. Не думаю, что я простила его, — просто выбросила все это из головы. Я сделала то, что делаю все­гда, — продолжала жить дальше. Как когда-то сказал Оззи: «Все уже давно перегорело». Теперь он был для меня просто старым больным человеком.

«Тебе нужно вести собственное ток-шоу, и я это орга­низую», — сказала Кейси Патерсон, продюсер, с которой мы вместе работали на юбилее королевы. Я думала, она просто хотела ободрить меня, пока я была полностью сосредоточена на химиотерапии, но она действительно стала добиваться этого. Будучи исполнительным продю­сером, она привела меня сперва в компанию «Кинг-уорлд», снимавшую ток-шоу «Опра», а потом и в «Теле-пикчерз», где мне предложили большие деньги, и мы вы­брали их. Вскоре выяснилось, что напрасно. Первое, что они сделали, — убрали саму Кейси. Если бы я отнеслась ко всему с большим вниманием, я бы не позволила этому совершиться, а симптомов было немало. Например, ком­пания не захотела иметь дело с моим агентом. Уже после этого нужно было бы распрощаться с ними.

Несмотря на полученный опыт, должна признать, что шоу было полным дерьмом. Компания трижды меняла продюсера, режиссера и исполнительного продюсера (того, кто осуществляет связь между всеми участниками шоу). Над всем витало ощущение полнейшего бардака. Если я предлагала включить в бригаду кого-то из творче­ских людей, мне говорили, что у них уже есть человек. Мне и в голову не приходило, что постоянная ротация внутри бригады входила в их планы и что, обрушивая на меня оче­редного новичка, они преследовали единственную цель — дать ему возможность поучаствовать в съемке.

Это было ежедневное часовое ток-шоу, которое выхо­дило в эфир в Лос-Анджелесе в одиннадцать часов утра (в Нью-Йорке соответственно в это время был полдень, а в других городах еще более позднее время, в зависимо­сти от часового пояса). Оно подавалось, как прямой эфир, хотя каждая программа записывалась накануне.

Приглашались на передачу знаменитости, у которых я брала интервью в стиле Опры. Поначалу они требовали от меня более жесткого эфира — чего-то вроде передач Джерри Спрингера, в котором люди выходили из себя и орали друг на друга. Мне это не нравилось. Я хотела го­ворить с людьми о том, что с ними произошло и с чем они не могут справиться. Мне хотелось помогать людям, а телеканалу хотелось натравить людей друг на друга.

В результате самым удачным для меня в «Шоу Шарон Осборн» было расположение самой студии, где шла за­пись программы, — на телекомпании Кей-ти-эл-эй, что на бульваре Сансет. Эту старую студию использовали уже не один год, а все декорации были сделаны, как пародия на антураж нашего дома на Доэни Роуд, прекрасно изве­стного всем по «Семейке Осборнов». В студии были по­строены кухня, гостиная и небольшая библиотека с кни­гами. Я чувствовала себя там вполне уютно, а Мини и Мэгги, которые обычно сопровождали меня, всегда при­ставали к моим гостям.

Одним из первых гостей моего шоу стал Литтл Ричард, музыкант, которого отец когда-то первым привез в Ев­ропу в самом начале шестидесятых. Он был занятнейшим персонажем, кроме того, я прекрасно помнила его по дет­ским воспоминаниям. Благодаря отцу он перестал петь госпелы и стал петь сатанинскую музыку — рок-н-ролл. Мне показалось, что прошедшие сорок лет ничуть не из­менили его. Кожа у него была по-прежнему безукориз­ненна, а костюм ужасен. Когда он впервые прилетел в Лондон, с ним приехал и Билли Престон, которому не было еще пятнадцати, и который впоследствии стал зна­менитым, сыграв вместе с «Битлз» на крыше штабквар-тиры «Эппл» на Сэвил-роу.

Приходили ко мне и мои старинные друзья — Элтон и Род Стюарт, кроме того, за год я успела встретиться с Квентином Тарантино и такими певцами и певицами, как Джош Гробан, Дайдо, Донна Саммер и Шерил Кроу. Но те, кто был мне более всего интересен, не являлись зна­менитостями. Например, восемь детей, потерявших за какие-то полгода сперва мать, а потом и отца. Благодаря тому, что они стали участниками моей передачи, програм­ма о возможностях домашних перепланировок построи­ла и подарила им новый дом. Я побывала в лос-андже­лесской женской тюрьме для отбывающих пожизненное заключение. Посвященная этому передача, стала чуть ли не единственной, снятой по моей идее и не отвергнутой каналом. Мне хотелось донести до зрителей, что, по ста­тистике, женщины-убийцы получают большие сроки, чем мужчины-убийцы, потому что они «изначально не должны быть настроены на насилие». Если же нечто по­добное с ними все-таки случается, то закон обрушивает­ся на них со всей своей неотвратимостью, даже в том слу­чае, если убивали они лишь с целью самозащиты.

Больше всего в работе с живой аудиторией мне нрави­лось, что в результате общения рождаются «шутки для внутреннего пользования». Так, в одном из первых шоу участвовала необычайно крупная женщина, с которой я мысленно сравнивала себя, когда тоже была полной, и я спросила ее о сексе и о том, как она им занимается.

«Девонька, — ответила она с характерным акцентом южанки, — ну я просто делаю это на боку». Я сломалась, как и вся моя аудитория. С тех пор, если собеседник ка­зался мне скучным (а это происходило довольно часто), я говорила: «Ну, я просто делаю это на боку». Аудитория покатывалась со смеху, а бедная приглашенная знамени­тость не могла понять, в чем причина веселья.

Лучшими гостями были те, кто не воспринимал сам себя серьезно. Я позаимствовала идею «Большого завт­рака», шедшего на четвертом канале, и некоторые шоу проводила в постели. Они так и назывались «В постели с Шарон». В одной из таких программ мы беседовали в по­стели с Эдной Эверидж. Она надела по этому случаю баль­ное платье и была неподражаема. А каково было лежать в постели с Алеком Болдуином, одетым в пижаму?

Однако я почти не бывала с семьей. Каждое утро я уез­жала из дома, расставаясь с одной бригадой телевизион­щиков, чтобы тут же встретиться с другой. А если я все-таки могла хоть сколько-то времени провести дома, они обязательно звонили с какой-нибудь глупостью, вроде «приведи на программу всех своих домашних и друзей», на что я неизменно отвечала «нет».

Программа, выходящая пять раз в неделю, — голов­ная боль для всех, кто ее делает. Выбор знаменитостей, которых можно пригласить, не так уж велик. Именно поэтому подобные передачи часто выливаются в кулинар­ные рецепты и прочую дребедень. Программу ведь нуж­но чем-то заполнять. Какое шоу, например, можно сде­лать под финал первенства национальной лиги по аме­риканскому футболу? Не знаю, могу лишь посоветовать найти хорошего поставщика продуктов для вечеринки.

Меня заставили интервьюировать водителя такси, ко­пирующего Элвиса. Я согласна: пару минут из этого мож­но сделать, это будет неплохо, но от меня требовали сделать с ним целую программу. Он начал танцевать а-ля Элвис, и от меня потребовали тоже выдать импровиза­цию в этом духе. Но я не умею двигаться, как Элвис. По­лучился какой-то детский сад — полная ерунда, а внут­ренний голос твердил мне: «Зачем женщина, которой уже полтинник стукнул, занимается этим бредом?»

Мне хотелось говорить о девочках-подростках, которые забеременели, а потом отказались от своих детей, о других социальных проблемах, — мне обещали именно это. Ведь мало кого заботит, что юные мамы оставляют своих детей в приютах, а это происходит сплошь и рядом. В Америке существует определенный телевизионный формат для ут­реннего, дневного и вечернего эфира, и ему четко следу­ют. Экспериментирует только европейское телевидение. Поэтому на все мои предложения мне отвечали одно и то же: «Рекламодателям это не понравится».

Шоу покупалось локальными телесетями, и каждая сеть просила что-то свое. В Гринсборо, Северная Каро­лина, нужны были более смешные ток-шоу, в Нью-Йор­ке — более серьезные темы, в Сан-Франциско хотели больше музыки, а в Цинциннати — больше спорта. Каж­дая локальная телесеть хочет, чтобы шоу было направле­но именно на их аудиторию, но сделать одно шоу, кото­рое бы устроило всех, невозможно. Приходится отбивать­ся: «Или берите шоу таким, какое оно есть, или не берите».

Я не умею крутить тарелки, как в цирке, я не собира­юсь исполнять танец живота или изображать, что скачу на лошади. У меня свое чувство юмора, ради которого, надеюсь, меня и позвали вести это ток-шоу.

Что касается крепких выражений, мне приходилось все время следить за собой, поскольку в дневном теле­эфире не используется сигнал «бип». Поэтому, если я не­правильно кого-нибудь представляла и, поняв, что ошиблась, ругалась, приходилось этот эпизод перезаписывать. Думаю, это было одной из причин, по которым мне не давали вести ток-шоу в прямом эфире.

Утром 8 декабря 2003 года я нежилась в постели дома на Доэни. Мы с Эми должны были днем сниматься для журнала «Вог», и с минуты на минуту должны были при­ехать флористы, чтобы украсить дом. Это был один из редких моментов покоя, блаженного затишья, когда не думаешь о том, что жизнь вот-вот снова возьмет тебя в оборот, ведь за день через наш дом проходило столько людей, что можно было спятить. И вот я лежу и думаю о Рождестве в «Уэлдерсе», и о поездке в Ирландию в пер­вых числах нового года на свадьбу моего пасынка Луиса, и о том, что я надену по этому случаю. Мы создали задел из нескольких программ, поэтому у меня впереди две аб­солютно свободные недели. Оззи уже в Англии с неболь­шой бригадой Эм-ти-ви, где снимается вместе с Келли в клипе на песню Changes — кавере на одну из ранних пе­сен «Блэк Саббат», записанную ими дуэтом.

В семь часов позвонил телефон. Это был Тони. Оззи попал в аварию на квадроцикле и, по его словам, теперь они ехали в больницу «Вексэм Парк».

— Возможно, у него сломано несколько ребер.

В «Уэлдерсе» у Оззи много мотоциклов, в том числе для езды по грязи, и квадроциклы, и он постоянно пада­ет с них. С ним уже, как минимум, трижды случались по­добные вещи, поэтому я особенно не забеспокоилась. Я попросила Тони позвонить мне, как только они будут в больнице, и передать трубку врачу.

Через час Тони перезвонил и соединил меня с врачом. Мы с Джеком как раз веселились по поводу того, как Оззи все время попадает в аварии на своих мотоциклах. «Ин­тересно, что случилось с папочкой на этот раз?» Врач сказал, что они готовят Оззи к операции.

— К операции? Какой?

И тут он перечислил мне все его повреждения: трещи­на шейного позвонка, восемь сломанных ребер — все со стороны спины, осколочный перелом ключицы, повреж­дение артерии, снабжающей кровью левую руку, царапи­на на сердце, кровотечение легкого, а сам он находится в коме. Самое серьезное повреждение — это рука, уточнил врач. У них есть всего семьдесят два часа, чтобы вернуть правильное кровоснабжение, в противном случае руку придется ампутировать.

Я отменила все дела. На ближайший рейс в Лондон как раз было одно место. Я не сказала Джеку и Эми, на­сколько серьезными были травмы, мне не хотелось пу­гать их, к тому же у них были свои дела. Всю дорогу я думала об одном — о том, что Оззи лежит на операцион­ном столе. Я не могла ни есть, ни спать, я всматривалась через иллюминатор в бесконечную глубину неба, в кото­ром раньше всегда видела столько надежд на лучшее.

Первое, что меня ждало в Хитроу, — два полисмена, которые поднялись на борт самолета и вывели меня пер­вой. Потом мы погрузились в море журналистов с фото и теле-камерам и. Со мной на борту был Роджер Мур с женой, и я решила, что это встречают их. Так думали и они, пока вдруг не раздались крики: «Шарон, как его здо­ровье?»

Но я знала еще меньше, чем они. Я не слышала ника­ких новостей с того самого момента, как села в самолет. Заголовки газет, которые я увидела, говорили сами за себя: «Оззи в коме». Я шла, как лунатик. Полиция прове­ла меня через паспортный контроль и посадила прямо в машину, где меня уже ждала Келли. Ее вытащили прямо из звукозаписывающей студии, и она казалась совсем маленькой девочкой, такой испуганной, завернувшейся

в теплый шарф, в варежках и шляпке, дрожащей от холо­да. Мы толком не поздоровались, а просто обнялись.

Через полчаса мы были уже в больнице «Вексэм Парк».
Полицейские сопровождали нас всю дорогу — большего они сделать не могли. Чувствовалось, что они искренне встревожены. В больнице тоже всюду были полицейские и журналисты пытались проникнуть в отделение интенсив­ной терапии. Меня провели туда через черный ход. Тони и Билл Гриэр, роуди Оззи, уже были там. Я поче­му-то ожидала, что меня встретит Бобби, наш замечатель­ный Бобби, который во всех несчастиях был с нами, на­чиная с гибели Рэнди и Рэчел и заканчивая моим раком. Но нет, его не было — он проиграл все-таки свою схватку с раковой опухолью. Он умер в дороге, как и хотел. Мы говорили ему: «Поработай в офисе», но он и слушать об этом не желал.

— Шарон, прошу тебя, — сказал Тони, — не пугайся, когда увидишь его, он выглядит хуже, чем себя чувствует.

Я пошла к Оззи, а Тони остался с Келли в одной из комнат, которую нам выделила больница.

В травматологии было тринадцать человек. На ком-то были маски для искусственной вентиляции легких, у дру­гих изо рта торчали трубки, и все лежали без движения. От их тел тянулись провода к аппаратуре, которая дыша­ла и жужжала. Одним из лежащих был мой муж.

Мне дали стул, чтобы я могла сесть рядом с ним. Я по­смотрела на него —- на нем была кислородная маска, само­стоятельно дышать он не мог. Повсюду торчали трубки. Одни входили в него, другие выходили. Врач объяснил, что они взяли вену из его правой руки, чтобы заменить ею по­врежденную артерию в левой. Единственное, что остава­лось — ждать, приживется ли она. Его легкие искусственно вентилировались. Что касалось сердца, то они решили по­дождать. Та же история с ребрами. Говоря о повреждении шеи, они не давали слишком оптимистичных прогнозов, а сказали так: «Он сможет ходить». Когда? И сможет ли?

Его левый глаз заплыл, вся левая часть лица преврати­лась в сплошной синяк. Волосы все еще были в засохшей крови и земле. Целые ошметки грязи, прилипшие к воло­сам. Вся подушка была в кровавых подтеках и земле. На уголке рта — запекшаяся кровь, а нос сломан и съехал на­бок. Пульс в руке не прощупывался, она казалась абсолют­но безжизненной. Я взяла ее в свою руку — она была хо­лодной.

Я не могла даже плакать. Я сняла пальто, свернула его и положила на стул. Время от времени я пыталась обмыть его лицо, вынуть землю из волос. Я ничего не чувствова­ла. Через какое-то время я заснула, а когда проснулась, ничего не изменилось — аппаратура так же размеренно работала, мигали какие-то лампочки, что-то пищало вре­мя от времени и гудело. Мне предложили лечь, предло­жили еду, но я отказывалась от всего. Я по-прежнему не проронила ни слезинки. Я провела рядом с ним весь день и всю ночь, и вернулась в «Уэлдерс» часов в шесть утра. Дальше кухни я не ходила. Прошло несколько дней, прежде чем я поднялась на второй этаж и распаковала вещи. Я сидела на кухне на уголке дивана поближе к те­лефону, засыпала, просыпалась и снова засыпала. Время от времени я звонила охране, дежурившей у палаты Оззи, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь новости. Новостей не было. Больше всего меня беспокоили семьдесят два часа, отведенных врачами его руке. Периодически Тони отвозил меня в больницу — до нее было максимум двад­цать минут езды на машине, и всюду меня ждали фото­корреспонденты. Интерес людей к нам был невероятен. В больницу приходили горы писем и открыток, люди при­носили посылки — шоколад, четки, молитвы на неболь­ших открытках и букетики цветов. В эти же дни совместная запись Оззи и Келли поднялась на первое место в хит­параде.

Что касается медицинского персонала, то большего внимания я никогда не видела, и не только к Оззи, а ко всем остальным больным тоже. Было невероятно больно смотреть на всех пациентов, не только на моего мужа. Женщина рядом с Оззи умерла. Она поступила с грип­пом, но потом у нее развилась пневмония. Каждый день к ней приходили родные, но мало что менялось. «Как у нее дела? Есть ли сдвиги?» А потом я увидела, что они плачут, потому что ее состояние все ухудшалось и ухуд­шалось. На следующий день пришло еще больше близ­ких, а потом я увидела у ее кровати священника. Все это было просто невыносимо.

С рукой Оззи, слава богу, обошлось. Операция помог­ла, хотя с шеей все еще было не ясно, так как он лежал без сознания. Очень беспокоила кислородная маска — от нее в легкие шла трубка, которая проходила через горло. Из-за опасности инфекции в таком виде оставлять его можно было максимум на десять дней, после чего врачам пришлось бы делать ему трахеотомию. Через восемь дней они решили попробовать, сможет ли он дышать самосто­ятельно, и я молилась за него, так как трахеотомия могла причинить вред его голосовым связкам. Я хотела, чтобы мой муж выжил, но хотела, чтобы он остался Оззи.

 

20. СТУК В ДВЕРЬ

 

Мало-помалу у меня складывалась картина того, что случилось тем утром. Оззи вместе с бригадой Эм-ти-ви поехал кататься на квадроцикле, а заодно показать им часть нашего участка. Он ехал по траве и вдруг перевер­нулся. На поле была ямка, в которую попало колесо. Она была скрыта травой и листьями. Ребята занимались съем­кой, но, увидев, что случилось, бросили камеры и по­мчались ему на помощь. Упав с мотоцикла, он призем­лился на лицо, а сверху ему на шею рухнул и сам квадро-цикл. В нем было около трехсот килограммов. Оззи смог сам подняться и в состоянии шока бродил по полю. Они пытались остановить его, но он не останавливался и лишь твердил: «Домой! Отведите меня домой!» В результате охранник поднял его на плечо, отнес к другому мотоцик­лу и отвез домой. По дороге ему дважды приходилось приводить Оззи в чувство. Выглядел он ужасно. Спасибо охраннику — он спас Оззи, и, тем не менее, при такой трав­ме самое опасное — поднимать пострадавшего и куда-то переносить: слишком велика опасность сломать позво­ночник. Адреналин, видимо, заставил Оззи встать и дви­гаться — сам он находился в состоянии Шока.

Все дети перебрались в «Уэлдерс». Пугающие подроб­ности произошедшего, которыми пестрели газеты, за ставили их уехать из Лос-Анджелеса и все свои дела оста­вить на потом. Семья Оззи тоже приехала из Бирминге­ма, а Луис — из Ирландии. Прибыли Ньюманы, Мариш с мужем тоже — прямо из Югославии, прервав отпуск. Закк прилетел из Калифорнии. Марк Хадсон, соавтор Оззи — тоже приехал. Из Нью-Йорка прилетели наши старые друзья — Марша и Питер Веласек. А Тони часами говорил с Оззи, рассказывая ему о прошлом, стараясь, чтобы он все вспомнил и пришел в себя. Медицинский персонал брил его и умывал каждый день. Лишь волосы из-за травмы шеи никак не удавалось помыть, поэтому я продолжала извлекать из его волос сгустки запекшейся крови и комочки земли. Мягкой нежной тканью я обти­рала его, продолжая разговаривать с ним и гладить. Иног­да его глаза открывались, и тогда ему закапывали какие-то капли и клали на глаза марлевые тампоны, закрывая их, чтобы слизистая глаз не сохла, так как сам он моргать не мог.

Несмотря на то, что вокруг всегда было много людей, меня переполняло ощущение пустоты. Еще никогда в жизни я не ощущала себя настолько одинокой. У меня было чувство, что если мой муж не выкарабкается, то с его уходом закончится и моя жизнь.

На восьмой день его сняли с искусственной вентиля­ции легких, но дыхание было неглубоким. По словам вра­чей, из-за этого в кровь поступало слишком мало кисло­рода. Я сидела рядом с ним, и раз за разом повторяла: «Оззи, ты должен дышать». Наверное, в эти мгновения я была похожа на акушерку, которая твердит роженице: «Дышим, дышим глубже». Правой рукой он постоянно пытался вытащить все трубки, и как только выдергивал хотя бы одну, в одном из аппаратов срабатывал звуковой сигнал.

Я надеялась, что ему не будут резать горло. Я видела, через что прошел Бобби, которому совсем недавно дела­ли трахеотомию. К счастью, этого делать не пришлось, так как кислорода Оззи все-таки хватало.

Постепенно ситуация стала улучшаться. С глаз сняли повязку и вынули некоторые трубки. По их словам, все шло хорошо. Но когда ты находишься в травматологии, все мо­жет измениться в одну минуту. Оззи сильно стонал и пы­тался выдернугь трубки из носа, а через них его кормили.

На десятый день он стал приходить в себя и бормотать что-то непонятное. Было очевидно, что он не понимает, где находится, а стонал он, потому что начал чувствовать боль.

На одиннадцатый день, когда я пришла, меня встре­тила сияющая медсестра.

— Миссис Осборн, — сказала она, — у нас настоящий сюрприз для вас.

Оззи сидел в кровати, и количество трубок, входящих и выходящих из него, уменьшилось раза в два'. Я нагну­лась, чтобы поцеловать его. Когда он был без памяти, я целовала его точно так же часто, но сейчас у меня сжа­лось сердце оттого, что он слегка улыбнулся, а глаза его просветлели. Но он тут же отвернулся. Не то чтобы он не узнал меня — он узнал, это было очевидно. Казалось, он был сердит на меня, об этом говорили его глаза. Это при­чиняло мне боль.

Я попыталась рассказать ему, что с ним случилось, что он попал в аварию, но что он обязательно поправится, и что я люблю его. Прошло несколько секунд, а потом он впервые заговорил, причем вполне членораздельно:

  • Ты можешь идти, — сказал он.

  • Что ты хочешь этим сказать, папочка?

  • Ты можешь ехать домой к своей семье.

  • Ты хочешь сказать: к нашей семье?

Он покачал головой и отвернулся.

Потом стало ясно, что на протяжении всего времени, что он находился без сознания, ему снился сон — один и тот же продолжительный сон. Позднее он вспомнит его в мельчайших деталях, а первые несколько месяцев он был убежден, что все, что ему снилось, было явью.

Как ему казалось, я оставила его и уехала куда-то с очень богатым человеком, у которого в самолете был пла­вательный бассейн, а сам он был окружен охранниками, вооруженными автоматами. И мы с этим человеком пу­тешествовали по миру.

— Но нет никакого богатого человека, — упорно го­ворила я. — Мой богатый человек - это ты.

Но ничто не могло убедить его. Дети тоже пытались, но это не помогало. Он думал, что все его обманывают. Было так тяжело видеть это. К его физическим страда­ниям добавилась ужасная душевная боль от мысли, что мы бросили его и лжем, потому что нам жаль его. Что бы ни говорил любой из нас, это не действовало. Оззи ду­мал, что находится в Ирландии. Наверное, потому, что собирался туда на свадьбу Луиса.

На двенадцатый день я решила, что на Рождество мы все должны быть вместе в Лондоне. Шло уже двадцатое декабря, а мы еще ничего не подготовили к празднику. Я решила не менять ничего из запланированного ранее, только перенести все из «Уэлдерса» в комнату, которую я собиралась снять и куда мы должны были на время за­брать Оззи. Комната находилась в здании клиники, куда можно было перейти прямо из травматологии. Стены в ней оказались стеклянными — медицинские сестры мог­ли наблюдать за больными. Здесь были телевизор и своя ванная комната. К нам должны были прийти семья Боб­би, а также, как всегда, Роберт и Ньюманы. Мне хоте­лось, чтобы все прошло по-рождественски весело и светло, хотя было ясно, что это будет самое сложное в нашей жизни Рождество.

— Сегодня ко мне придут Томсоны и дети, — сказала я Оззи, — и мы пройдемся по городу. Сегодня они — мои гости, потом я переночую в гостинице, а к утру вернусь сюда к тебе.

Он, конечно, расстроился, что вечером с ним никого не будет, но дети должны хоть немного отвлечься, тем более что сам Оззи еще очень помногу спал, а когда про­сыпался, с ним занимался физиотерапевт. Это было не­обходимо, чтобы его позвоночник и рука не потеряли гиб­кость.

На следующее утро у меня дома раздался звонок из больницы. Мне сказали, что я должна быстро приехать, потому что его выписывают. Выписывают? Мне говори­ли, что он должен пробыть в больнице, по крайней мере до марта.

Когда я пришла к нему, он был в слезах. «Забери меня отсюда, Шарон», — молил он. В своем ужасном метал­лическом воротнике он выглядел таким жалким, но мне пришлось объяснить ему, что забрать его прямо сейчас невозможно.

  • Послушай, Оззи, — сказала я, — тебя переводят в отличную большую комнату, где я смогу оставаться с то­бой. Мы уже приводим ее в порядок, я заказала рожде­ственский ужин, так что все будет великолепно.

  • Нет, я хочу выписаться! Я хочу домой!

  • Оззи! Ну, нельзя же так. Сам подумай!

  • Я выпишусь под расписку. Где нужно поставить под­пись?

Все в больнице, как и я, были на грани срыва, но Оззи прекрасно знал, что и как нужно сделать, чтобы уехать под расписку, а также что ни я, ни кто-нибудь другой не можем удерживать его здесь насильно. Но еще страшнее было его поведение. Все говорило о том, что у него не все в порядке с головой. И я решила выиграть время.

— Хорошо, — сказала я, — но дай мне хотя бы день, чтобы я могла купить больничную кровать и договорить­ся о сестрах-сиделках. Кто будет поднимать тебя и тас­кать в туалет или душ?

В больнице для этого было судно и специальное при­способление, чтобы он мог сам подтянуться и сесть. Кро­ме того, здесь с ним постоянно занимались физиотера­пией, а количество лекарств было столь велико, что я бо­ялась взять на себя ответственность за все. Поэтому я уговаривала его и молила не торопиться.

— Позволь мне хотя бы найти сиделку, дай мне подго­товить тебе комнату. Я не представляю, как поднимать тебя наверх... Ну, прошу тебя, Оззи...

Но он и слушать ничего не хотел. Дети плакали. Все понимали, что он не в себе.

  • Тебе нельзя домой, Оззи, мы не справимся.

  • Тащите сюда бумагу. Где мне нужно расписаться?

Я села за телефон. Я могла достать больничную кро­вать. Я могла найти сиделку. Но только завтра, никак не сегодня.

Единственное, на что он соглашался, — взять с собой ходильную раму Циммера. Конечно, вся поездка была ужасной. Она заняла минут двадцать, но от каждого толч­ка он страшно стонал, а потом нам понадобилось еще ми­нут двадцать, чтобы перенести его из машины в дом. Его больная рука была зафиксирована на груди, на нем был его чудовищный металлический воротник, и он не могтол-ком сидеть из-за проблем с легкими. Все измучились, но кое-как все-таки дотащили его до любимого дивана.

Трудно представить себе более ужасную ночь. Поднять его наверх стоило страшных усилий. Тащили вчетвером — Джек, Кевин, старший сын Бобби, Роберт и Дэвид, живший в водительском домике. Рядом, на всякий случай, были Мариш и Шарон, жена Дэвида. Я не могла смот­реть на все это и ушла куда подальше. Дело даже не в том, что мне было тяжело видеть, что он по-прежнему неадек­ватно на меня реагировал — на мне было Рождество, и мне хотелось сделать хоть что-то приятное каждому, а тех, кому было больно, вокруг было в избытке. Это и семья Томсонов, которая только что потеряла Бобби, Роберт, у которого недавно умерла мама, ну и, конечно, Эми, Келли и Джек.

Мы перепробовали в доме три разные кровати. Оззи, наконец, решил обосноваться в свободной комнате на кро­вати, одним боком придвинутой к стене. Он настоял, что­бы я осталась на ночь с ним, хотя кровать была чуть шире односпальной. Я легла к стене, а он на краю. Келли легла на пол, на случай, если вдруг он скатится с кровати, и всякий раз, когда ему хотелось в туалет, она отводила его туда. «Ну, пописай куда-нибудь в чашку, что ли?» — просила его я. Но нет, всякий раз девятнадцатилетняя дочь тащила отца в ван­ную комнату на собственной спине, а когда они доходили до туалета, она просто придерживала его, отворачиваясь в сторону. «Господи! Что же это происходит?» — думала я.

— Оззи! Послушай меня. Ты серьезно болен, и тебе нужно быть в больнице. Я умываю руки и говорю тебе: я не могу нести за тебя ответственность, я не хочу участво­вать в этом эксперименте, я не справляюсь с этим! Не справляюсь! Ты можешь думать не только о себе?

У меня просто не было сил ни на что.

На следующий день привезли больничную кровать и появились сиделки. С ним все еще было трудно, он все еще говорил что-то про Ирландию, про свадьбу и какое-то землетрясение. Я отвечала ему: «Нет, Оззи, мы не ез­дили в Ирландию. Луис женится не раньше января, и зем­летрясения не было». Тяжело приходилось всем.

Рождество никак нельзя было отнести к числу самых веселых, но все равно это стало победой над отношени­ем Оззи к этому празднику. Сразу после Рождества дети уехали в Лос-Анджелес, и я не могу винить их за это. «Не беспокойтесь ни о чем, — сказала я им, — поезжайте».

И вдруг я решила, что нам нужно как-то приободрить­ся под Новый год, поэтому я заказала кучу разных блюд. Нас было человек тридцать — кое-кто из наших друзей, Ньюманы, моя племянница Джина и ее муж Дин с деть­ми, Линн, а также моя давнишняя любовь Адриан. Я рада, что собрала их, мы здорово провели время. Все гости зна­ли друг друга, и никому не пришлось слишком долго де­журить рядом с Оззи. Все пытались доказать ему, что лю­бят его, но общаться с ним было непросто. Он все время порывался ходить с палочкой, и выглядел ужасно. Смот­реть на него было тяжело, но все понимали, что это бо­лезнь.

«Бога ради, Оззи, садись!» — слышала я раз за разом, но он не обращал внимания на просьбы успокоиться. Он, даже когда здоров, не может усидеть и двух секунд, а тут и вовсе разошелся. Хотя по-своему, думаю, и он получил удовольствие от происходившего. Он встретил Новый год со всеми, не лег, и мы, стоя рядом, смотрели в окно на фейерверки на улице. Я держала его за руку и пыталась напомнить ему, что происходило с нами всего год назад, когда мы доказывали всему миру и самим себе, как мно­го мы значим друг для друга. Но он все еще не совсем понимал реальность, и мне оставалось только гадать, ког­да его сознание полностью вернется. Когда он начнет воспринимать все, как есть, и поймет, что реальность — это то, что его окружает, а не фантазии о летающем бас­сейне? Не знаю, когда он пошел спать в ту ночь, потому что вскоре я отключилась. Поставщики продуктов дос­тавили нам среди прочего и фруктовый пунш. Он был великолепен на вкус, и я пила и пила его, и впервые за многие годы напилась. И испытала облегчение, хотя в голове моей все еще возникали вопросы: «Господи, за­чем мне все это нужно?..»

На телевидении всем не нравилось, что я не участвую в съемках дольше оговоренных двух недель, которые взяла на Рождество.

«Сами посмотрите, — говорила им я, — шоу уже выдох­лось, давайте просто на время закроем его». Нет, они на­стаивали, чтобы я как можно скорее вернулась в Лос-Ан­джелес, и возобновила съемки этого треклятого шоу. Но это вызывало цепную реакцию: Оззи отказывался оставать­ся в Англии без меня, а из-за серьезности его травм ни одна авиакомпания не соглашалась брать его на борт, как ми­нимум, еще полтора месяца. В конце концов, мы наняли чартерный рейс, и, как только я вернулась к работе, пер­вое, что мне сказали, — они не собираются продлевать со мной контракт. Меня это не слишком удивило.

Одним из последних гостей у меня был Саймон Кау-элл. Он чрезвычайно известен в Америке благодаря сво­ему шоу «Американский идол», и продюсеры решили, что будет интересно столкнуть нас, так как Саймон говорил про нас не слишком лестные вещи — что несчастный слу­чай с Оззи не случаен, что благодаря ему песня в испол­нении Оззи и Келли стала хитом номер один, что Келли толста и не умеет петь, что «Семейка Осборнов» никому не интересна, и что вообще все в нашей семье уроды. Саймон вообще не принимает ничего, что имеет успех и становится популярным у зрителей. Он такой, он мастер все перевернуть с ног на голову. Я никогда раньше с ним не сталкивалась. Не могу сказать, что после записи про­граммы я испытала к нему симпатию, но он показался мне очень открытым, признал, что был не прав в своих оценках ситуации и даже попросил прощения, а мне боль­ше ничего и не было нужно.

На самое последнее свое шоу я опоздала. Надо при­знать, в душе я рассталась с ним уже давно, и просто от­рабатывала контракт. Нужно было завершить эту работу.

Когда на телевидении обнаружили, что я еще не пере­одеваюсь, все заволновались.

  • Прошу прощения, — ответила им, сняв трубку, Ме-линда, — но Шарон, возможно, сегодня не сможет прий­ти. У нее встреча с Саймоном Кауэллом. — Тут она от­ключила звук, чтобы на другом конце никто ничего не слышал, и сказала мне: — Они говорят, что зрители уже собрались и что пахнет паленым.

  • Скажи им, что я прошу двести тысяч долларов, — пошутила я, подливая горячей воды в ванну, — и чтобы мне подали коктейль в туфлях от Маноло Бланик.

Они не поняли шутки, а я скоро приехала. Последние сказанные мной в камеру слова были такими: «Надеюсь, наша эпопея понравилась вам не меньше, чем нам самим».

Шоу шло в эфире год, но я подсчитала, что с учетом времени, потраченного на промоушен и на разъезды, оно отняло у меня полтора года жизни. А Кейси Патерсон, про которую было сказано, что она не может вести соб­ственное шоу, поскольку у нее нет опыта, владеет сейчас собственной телевизионной сетью. Мне же дали возмож­ность получить опыт работы в прямом эфире, и я им спол­на воспользовалась.

Еще не пробежали финальные титры «Шоу Шарон Осборн», а мне уже было глубоко наплевать, что больше всего этого в моей жизни не будет. А слова Мелинды о том, что я встречаюсь с Саймоном Кауэллом, были не так уж далеки от истины. Вскоре после того как нас чуть не столкнули лбами в эфире, люди из его команды связа- лись со мной и предложили вести на английском телеви­дении программу по поиску талантов под названием «Икс-фактор». Я видела в Англии пару передач из серии «Поп-идол», а также ее американского аналога «Амери­канский идол», и с точки зрения профессионального уровня они вызывали у меня уважение, но предложен­ный мне гонорар был слишком мал.

— Если только одну передачу, — сказала ему я. — По­пробовать даже интересно, но в принципе за такие день­ги я работать не буду.

С рождения вся моя жизнь была сплошным экстримом. Один из родителей еврей, второй — католик. Я была тощей, потом растолстела и стала напоминать бочонок, а потом снова похудела. Моя семейная жизнь с Оззи на­поминала американские горки: вверх-вниз, от полного счастья до душевной боли. Далее: в моих отношениях с отцом тоже все колебалось от полной преданности до ненависти. Всю жизнь я жила какими-то скачками, но к моменту, когда Саймон обратился ко мне с предложени­ем вести «Икс-фактор» постоянно, у меня уже не было выбора.

Я прожила двадцать лет в ожидании стука в дверь, и вот 17 октября 2003 года он раздался.

Мне позвонила Дана и сказала, что на мое имя при­шло письмо из калифорнийской налоговой инспекции, и она не понимает, что там внутри. Она вообще очень аккуратная женщина и всегда в курсе наших финансо­вых дел до последнего цента.

  • Чего ты не понимаешь, Дана? — спросила я.

  • Это похоже на счет.

  • И что в нем?

Шарон, это счет на два миллиона четыреста шесть­десят девять тысяч двести двадцать один доллар и четыре цента. Я не понимаю... — Два с половиной миллиона долларов? Это, навер­ное, какая-то ошибка, Дана. Перезвони им и выясни, в чем дело.

Это не было ошибкой. Когда речь заходит о налогах, срока давности не существует. Если под документами сто­яла подпись моего отца, они не могли получить с него ничего — он был нищим, и за него должна была платить его обеспеченная дочь. Атут бумаги были подписаны даже не им, а мной. Я отчетливо помню тот день. Батью Па-тель возник, как тень, на пороге моего бунгало в доме Говарда Хьюза. Он заслонил собой яркий свет июльского солнца, который лился в дверь с улицы. Лишь бумаги в его руке казались белыми — сам он напоминал черную фигуру из потустороннего мира.

— Как ты можешь не сделать этой последней вещи для своего отца? — говорил он, не отдавая себе отчета в том, чем это закончится для меня спустя многие годы.

А я была занята тем, что заворачивала в бумагу свои картины и укладывала их в коробки, которые привезла компания, помогавшая мне переезжать. Кстати сказать, картины эти я больше никогда не видела. А тогда мне просто хотелось, чтобы он оставил меня в покое. Я хоте­ла поскорее вычеркнуть из своей жизни его и все, что имело отношение к отцу, поэтому и поставила подпись. У меня было ощущение, что это еще аукнется мне спустя годы, и вот через двадцать лет это случилось. Но я и пред­ставить себе не могла, что сумма может оказаться такой огромной.

Мы наняли адвокатов, чтобы побороться. Если бы я просто продолжала быть менеджером Оззи, они, возмож­но, никогда не нашли бы меня, но «Семейка Осборнов», а потом и мое телевизионное шоу облегчили им задачу. Шарон Осборн — это ведь дочь Дона Ардена, и где-ни­будь в офисе в центре Лос-Анджелеса кто-то ввел мое имя в поисковую систему Google, и вот она я — во всей красе. Другого объяснения тому, что меня нашли, я просто не вижу. Таких денег у меня не было, даже близко. Гонорар за «Семейку Осборнов» был разделен на четыре доли. Свою я отдала Эми. В результате, чтобы от меня отвязались, Оззи перечислил им всю сумму, и теперь я должна вер­нуть ему деньги. Он делает для меня все и вовсе не ждет, что я буду что-то ему возвращать, но я ощущаю за собой страшную вину: мой отец вновь хочет отнять у него чест­но заработанные деньги, и я не могу этого допустить. Но, чтобы вернуть два с половиной миллиона, нужно зара­ботать три с половиной.

«Если все получится, — сказал Саймон Кауэлл, — бу­дет продолжение». И вот наконец впервые после звонка Даны я увидела свет в конце туннеля. Речь шла не просто о серии передач, но и о съемках продолжения. Мне нуж­но было много денег.

 

21. ИКС-ФАКТОР

 

До работы в «Икс-факторе» я не сталкивалась с бри­танской прессой. Даже промоушеном «Семейки Осборнов» в Англии я не занималась — слишком плохо себя чувствовала. Полеты на большой высоте были противо­показаны мне из-за опасности подхватить какую-нибудь инфекцию, и перелет после несчастного случая с Оззи был для меня первым после борьбы с раком и первым за два последние года. В «Уэлдерсе» я не была ровно столько же. Хотя «Семейка Осборнов» имела большой успех, в эфир она выходила на тридцать четвертом канале поздно ночью. Что же касается передачи «Икс-фактор», то она шла на «Ай-ти-ви-1» в прайм-тайм, и это стало испыта­нием для меня. Теперь меня не воспринимали лишь как жену Оззи, я была сама по себе — Шарон Осборн, член жюри программы «Икс-фактор».

Из трех судей программы (я, Саймон Кауэлл и Луис Уолш) я была самой неопытной. Они уже давно судили соревнования молодых талантов, я же не делала ничего подобного. Я вообще в Англии нигде ни разу не работа­ла. Поэтому все было для меня в диковинку. Спасибо людям, которые меня окружали, они как могли ободря­ли меня и помогали во всем. И хотя мы с Луисом до пере­дачи даже не были знакомы, мы сработались довольно быстро, а Кейт Торнтон, ведущая передачи, держалась перед камерой необычайно свободно и непринужденно. Она настолько яркая личность, что способна обеспечить успех любому проекту, где бы ни работала. И я, нужно признать, просто влюбилась в нее.

Успех программы был необычаен, и мы не сходили с экранов три месяца, превратившись в главную передачу субботнего вечера. И что важнее — британцы, похоже, приняли меня. И не только потому, что я неплохо могла трепать языком, но и потому, что относилась к участни­кам с душой. Эти молодые ребята не были мне безраз­личны, и я не скрывала этого, борясь за тех, в кого вери­ла. Если мне не удавалось отстоять их, я могла распла­каться прямо в камеру, тогда как они сами сохраняли выдержку и спокойствие. Возможно, обилие эмоций объяснялось очень просто — я сама была матерью и пре­красно знала, что чувствуют родители участников, когда на их глазах кто-то ставит крест на мечтах их детей. На их месте я бы просто была готова растерзать судей. Многих участников буквально трясло от страха и напряжения, как только они выходили на сцену. Понятно, что сердце мое таяло.

Саймон с самого начала убеждал меня не принимать все происходящее близко к сердцу, но для меня это ока­залось абсолютно невозможным. В результате в какой-то момент я пришла к тому, что, если кто-то из судей гово­рил плохо о тех участниках, которых я поддерживала, я начала воспринимать это чуть ли не как личный выпад.

Если я чувствовала, что могу бороться за людей, кото­рые мне были симпатичны, я давала свободу своему язы­ку и была невероятно далека от дипломатических мето­дов обсуждения. С другой стороны, я была поражена тем, как много людей считают, что умеют петь, не обладая при этом ни слухом, ни голосом. Однажды нам попались близ нецы, считавшие, что они чертовски хороши, и, когда я отказалась пропустить их в следующий тур, они завелись:

— Да как ты можешь судить нас?! — кричали они. —
Твоя собственная дочь ни хрена не умеет петь, а муж —тем более.

Я смеялась до упаду: «Ну-ну, давайте! Что еще скаже­те?» Мне нравилось, когда кто-то мог ответить мне и по­стоять за себя. Мне нравились такие выбросы энергии, я чувствовала себя в такие моменты в своей тарелке.

Я получила бесценный опыт. У меня на многие вещи открылись глаза. Я поняла, насколько плохо люди пред­ставляют себе, как нужно подать себя на сцене. Одним из худших в этом плане оказался как раз парень, выиг­равший в конце концов главный приз конкурса. Его зва­ли Стив, и он выглядел так, будто пришел на прослуши­вание прямо из паба, где весело провел ночь. Он был пло­хо выбрит, выглядел немытым и нечесаным, а одет был в старую майку, ужасно сидящие брюки и пляжные шлеп­ки. Сразу было видно, что о собственном имидже он даже не задумывался. Если же говорить о его голосе, то он был вполне хорош, разве что слишком ровный на мой вкус, и подходил далеко не для всего материала, который он ис­полнял, а это был ритм-энд-блюз. После первого же его появления на сцене мы долго не могли решить, пропус­кать его дальше или нет, и попросили снова прийти на следующий день.

— И перестань выпендриваться, — сказала я ему вдо­гонку, когда он уходил со сцены. — Ты выглядишь так, будто только что вышел из запоя.

Наверное, это было лишним. Потом я поняла, что та­ким его делало вечернее освещение. Кто-то не обратит внимания на подобное замечание, а кто-то наоборот. Он обратил, и между нами началось пренеприятнейшее вы­яснение отношений. Такие, как Стив, обычно исполняют песни где-нибудь на борту парохода или в пабе. Глядя на таких ребят, так и хочется сказать: «А из него что-нибудь может получить­ся». Но мне всегда казалось, что белый парень из Эссек­са никогда не сможет добиться успеха, исполняя ритм-энд-блюз. И я сказала ему об этом.

  • Но, Шарон, — ответил он, — я вырос на этой му­зыке.

  • А я выросла на том, что видела, как эту музыку ис­полняли звезды. Под эту музыку прошло мое детство, да что там — вся моя жизнь. Я видела величайших испол­нителей этого стиля, и не тебе с ними тягаться.

Он, видимо, полагал, что, поскольку я работаю с Оззи, все, что я знаю, это хеви-метал. Он не знал, кто я, на чем я выросла, он ничего обо мне не знал. Как патефонная игла застревает в бороздке пластинки, так и он твердил одно и то же: «Я вырос на этой музыке». И что? Я вырос­ла на спектаклях королевского балета. Это ведь не зна­чит, что я могу танцевать «Лебединое озеро».

Я не чувствовала уважения к нему, а он — ко мне. Если бы он оказался в моей возрастной группе, я бы выгнала его сразу, но я занималась теми, кому не было еще двад­цати четырех, а Стиву было тридцать шесть, и с такими конкурсантами работал Саймон. Но так или иначе на протяжении всего конкурса наши пути пересекались: мы выгоняли то одного, то другого участника, и, когда вы­ходил он, я всегда говорила одно и то же: «В тебе нет бо-жей искры, и души у тебя тоже нет — ни грамма».

Мне казалось, мы находились там для того, чтобы го­ворить людям правду. Мы ведь все видели и понимали. Если ты работаешь в шоу-бизнесе, то твоя главная зада­ча — завоевать аудиторию. Стив, как мне казалось, не обладал этой способностью. Наоборот, от его заносчиво­сти меня просто тошнило. Мне в моей учебной группе помогали два человека, ко­торых, как мне кажется, я знала вечность. Это были при­глашенные мной Марк Хадсон, музыкальный редактор проекта (он был прекрасным композитором и продюси­ровал многих великих, начиная с «Аэросмит» и «Бон Джо-ви» и заканчивая Селин и Шер) и стилист, всем извест­ный, как кузен Терри, племянник Оззи и сын его сестры Джиллиан. У него уже был опыт работы в реалити-шоу на телевидении: он был одним из имиджмейкеров в про­грамме «Салон» на четвертом канале и обладал чувством вкуса и индивидуальностью. Мы оба — и я, и Оззи — обо­жаем его.

С каждым новым этапом конкурса его эмоциональ­ный запал все более возрастал. Еще в первом раунде я столкнулась с тем, что мне сложно сказать людям «нет», но время шло, и я поняла, что мне становится все труд­нее видеть эмоции моих молодых конкурсантов и сдер­живать собственные. Все дело в том, что они перестали быть для меня чужими. Обычно, для того чтобы подпи­сать договор с музыкантом, звукозаписывающей компа­нии требуются недели. Нам же приходилось принимать решение в сжатые сроки — всего за несколько дней. Это тяжело для всех участников конкурса. Конкурсанты ра­ботали денно и нощно. По субботам они выступали, а уже в воскресенье начинали репетировать новую песню для следующего концерта. Те, кто не справлялись, выбывали из борьбы. Я сама практически жила происходящим. Эта работа полностью поглотила меня. Не знаю, как так мог­ло получиться, но я слишком близко все приняла к серд­цу. Даже мое семейство было увлечено этим шоу, и Оззи вместе с детьми по субботам смотрел по телевизору вы­ступления конкурсантов.

Винить кого-либо, кроме самой себя, в том, что я так близко все воспринимала, я не имею права. Саймон не раз предупреждал меня об этом, но я не прислушалась к его советам.

Он первым признал, что наши отношения напомина­ют езду на американских горках. Хотя я всегда уважала его как профессионала, поначалу работать с ним было сложно. Теперь же, когда я узнала его получше, мое от­ношение к нему изменилось. Дело в том, что мы с ним очень похожи, и сейчас мне бы хотелось считать его сво­им другом. Он дал мне возможность поработать в Анг­лии, за что я всегда буду ему очень благодарна, хотя все чуть было не закончилось плохо.

Апофеозом стало последнее шоу. К этому моменту ре­бята из моей группы были забракованы, и все свелось к противостоянию между злосчастным Стивом и вокаль­ной группой «Джи фор», которой занимался Луис.

Шла репетиция, все было, как на шоу: музыка, ор­кестр, свет, пиротехника. Проверяли звук, синхрониза­цию камер. Вышел Стив и исполнил свой номер, после чего Луис прокомментировал его. Следом должна была говорить я, и я сказала: «На этот раз, Стив, ты действи­тельно был хорош».

В ответ слышу: «Ну конечно, ну конечно». На лице его написано: «Да пошла ты!» Он закатывает глаза к небу, словно девятилетний школьник, которому внушили, что с учителем лучше не препираться.

  • В чем дело? Я же сказала, что ты хорошо отработал свой номер.

  • Ну конечно, ну конечно.

Он снова отреагировал точно так же, и тут я потеряла над собой контроль: «Ты просто неблагодарная скотина. Ты и мизинца моего не стоишь. В тебе ни капли таланта, одно сплошное дерьмо. Я и в камеру скажу то же самое. Ты просто пустое место».

В Стиве меня раздражало не столько его пение, сколь­ко манера держаться. Когда его снимали, он пытался по казать, что он счастлив принимать участие в передаче и просто быть в финале и что победа для него не самое глав­ное. Он напоминал мне Урию Гипа*, который, заламывая руки, говорит: «Посмотрите, я ведь такой симпатичный».

Я кричала и бушевала, а Саймон встал и поднял руки к небу, словно говоря: «Хватит, довольно». Из мониторной прибежала одна из продюсеров. «Как вы можете так вести себя в студии? — возмущалась она. — Как вы сме­ете говорить такие вещи?»

Она что, ждала, что я скажу: «Ой, извините меня»? Парень взрослый, ему тридцать шесть лет. Разве вы не слышали, как он мне ответил? Какого черта я должна тер­петь это от какого-то вокалиста из забегаловки? А он го­дится только для забегаловки.

Никто не сказал ни слова. Я ушла в гримерную и по­звонила Оззи, чтобы узнать, что он думает об этом.

— Ты должна быть собой, Шарон, — сказал он. — Ты должна делать то, что хочешь делать, а не притворяться.

Все это время я ждала стука в дверь, думая, что кто-нибудь придет и скажет: «Пожмите друг другу руки и по­кончим с этим. Не будем же выносить все это в эфир». Но этого не произошло. Никто не постучал, никто ниче­го не сказал, никто ничего не сделал.

Суббота, 11 декабря 2004 года. Студия заполнена до от­каза. Идет финал. С сентября мы регулярно выходим в эфир, и сейчас остались только Стив и «Джи фор». Стив исполняет свою первую песню, Саймон встает рядом с ним в ожидании первых оценок. Я не смогла удержаться. Я собиралась сказать то, что сказала во время репетиции, то есть что сегодня он был хорош, но не смогла.

— Ты клоун, — сказала я, — ты пытаешься выдать себя за славного парня, хочешь показать всем, что ты сам ми стер Скромник, но ты не таков. Если же говорить о твоем пении, — продолжала я, — я скажу так же, как ты сам от­ветил, когда тебя спросили о твоей девчонке: она, как мой старый «вольво» — ничего, но не фонтан.

Примерно то же самое я сказала и о его второй пес­не. Я наезжала на него и наезжала, и это было ужасно. Мне не следовало так поступать. Мне нужно было вес­ти себя профессиональнее, тем более что я совсем не думала о нем так плохо. Но я позволила себе сорваться. В результате, один за другим люди в зале в ответ на мои слова стали свистеть, и вообще поднялся недовольный гул, поскольку старина Стиви был здесь весьма популя­рен. Если я хотела как-то повлиять на голосование, то добилась лишь обратного. Всем нравятся те, кого тра­вят, а тут старая стерва вдруг взъелась на парня и спус­тила на него всех собак, а он, бедняга, пытается пробить­ся в люди.

 

* Персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд».

 

Но шоу еще не закончилось. Был объявлен получасо­вой перерыв, во время которого телезрители присылали свои голоса. По дороге в гримерную никто не заговорил со мной, ни единая душа. Мне в спину доносился лишь шепот, я чувствовала, что мне смотрят вслед с укором, но не хотела поступать вопреки самой себе.

В гримерке меня встретили бледные лица моих сотруд­ников по офису: «Ну ты врезала...» А я снова позвонила домой Оззи, который был у телевизора.

— Какого черта, — сказал он, — зачем ты все это сде­лала?

Если я что-то и сделала, то лишь перекрыла для себя возможность принять участие в съемках продолжения программы.

На этот раз режиссер Ричард Холлоу пришел ко мне в гримерку. «Мне кажется, — сказал он, — ты должна как-то сгладить происшедшее».

— Как я могу это сгладить, Ричард? Ну, как? Что мне нужно сказать? Я, что, должна сказать: я прощаю тебе твое хамское поведение? Но я не могу так поступить. Да и ни­кто мне все равно не поверит. И он сам в первую очередь. А я должна буду снова смотреть, как он будет закатывать глаза, и изображать сарказм?

И вот мы снова в студии, объявляют результаты голо­сования, и Стив оказывается победителем. Сыплются конфетти, взрываются петарды, все встают: наш люби­мый Стиви победил! Я тоже, конечно, встала. Мне при­шлось это сделать, но подойти к нему я так и не смогла. Быть настолько фальшивой я не могла себе позволить. Да и что бы я сделала в этом случае — расцеловала бы его?

Наконец начались заключительные интервью, кото­рые вышли в приложении к «Икс-фактору» на спутни­ковом канале Ай-ти-ви-2. Мы перебрались в соседнюю студию, и меня спросили, как обычно, что я думаю о ре­зультатах конкурса. Я ответила, что мое мнение — это всего лишь мое личное мнение, и пожелала ему успехов.

На бумаге и в газетных публикациях победителем был Стив. Но если говорить о перспективах записи пласти­нок, то, мне кажется, победила группа «Джи фор», кото­рой занимался Луис. Именно они в этом смысле победи­ли в «Икс-факторе». Так и получилось — со временем они записали и продали сотни тысяч пластинок. Их ждет на­стоящая карьера в звукозаписи, а Стиву еще нужно най­ти свою нишу в музыке.

Луис — в какой-то степени темная лошадка. Он не выпендривается, не слишком претенциозен, и люди, как мне кажется, недооценивают его талант. Но он понимает музыку и обладает поистине энциклопедическими позна­ниями в этой области. Он был менеджером таких сугубо мужских групп, как «Бойзоун» и «Вестлайф», а также чи­сто женской «Герлз Элауд», достаточно известной в Евpone, с которой выиграл один из конкурсов серии «Со­перничество поп-звезд».

До этого дня мне казалось, что все, что бы я ни делала, встречалось английскими газетами на ура. Редкий день обходился без того, чтобы в какой-нибудь газете'или жур­нале не появилось мое фото, и, насколько я помню, от­ношение ко мне всегда было позитивным. Однако на сле­дующее утро все изменилось. Все воскресные газеты об­лили меня помоями. Они приводили слова Саймона, который называл меня «пушкой, стреляющей холосты­ми», и говорил, что такие люди программе не нужны. Ни один журналист не выступил в мою защиту, никто не ска­зал: «Мы же не знаем, что там происходило, быть может, ее поведение — это самозащита». За меня никто не за­ступился. Были лишь предположения, что Стив выиграл исключительно благодаря тому, что я открыто выступила против него. Это было неверно. Позднее стало известно, что Стив побеждал на каждом этапе конкурса, хотя знать этого тогда никто из нас не мог. Но я признаю, что была не права. Я не имела права лишать его счастья, тем более что победил он в абсолютно честной борьбе.

Что касается Саймона, то мы с ним не только не по­прощались, мы с ним больше даже ни разу не повида­лись. Он был прав: я приняла все слишком близко к сер­дцу. Меня наняли выполнять определенную работу, и больше от меня ничего не требовалось. В другой раз, ду­мала я, все будет по-другому. Я вообще многое бы теперь сделала иначе. Я везде искала совершенство. Мне хоте­лось, чтобы все было одно к одному — голос, внешний вид — все. Но такое встречается крайне редко, и, когда это происходит, рождается суперзвезда. А я забыла, что лишь участвовала в телевизионном шоу, которое выхо­дит для того, чтобы согревать сердца людям, сидящим дома у телевизоров. Им не было нужно совершенство, наоборот, они любят участников конкурса как раз за его отсутствие.

Теперь у меня не было шансов вернуться. Саймон, как я слышала, не хотел больше меня видеть, не хотел со мной общаться и работать. И я не могу винить его за это, тем более что его, в отличие от меня, не просто наняли вы­полнять определенную работу. Программа «Икс-фактор» была его идеей, его детищем.

 

22. РАСПЛАТА

 

Всем известно, как по-дурацки одевается Саймон Ка-уэлл. Он всегда носит брюки с высокой талией и каше­мировый джемпер с длинным рукавом. Это его фирмен­ный знак. У меня тоже есть свой фирменный знак — бриллианты. Может быть, поэтому в ночь на 22 ноября 2004 года нас обворовали.

Это была ночь с субботы на воскресенье, и мы только что вернулись с вечеринки по случаю дня рождения Дэ­вида Фёрниша, проходившей в клубе «Айви». Мы пре­красно провели время. Дэвид так любит Оззи, к тому же они с Элтоном милейшие люди и придают дружбе огром­ное значение. Если они с кем-то дружат, то не на день-два, а по-настоящему. Я так перенервничала в финале «Икс-фактора» и так устала, что решила принять на ночь пару таблеток от бессонницы, поэтому уснула я еще до того, как моя голова коснулась подушки.

Наша спальня в «Уэлдерсе» расположена в части дома, выходящей в сад, и прямо из постели я могу увидеть не только свою ванную, но и гардеробную комнату, если дверь не закрыта. Все комнаты расположены на одной линии. Когда-то гардеробная тоже была спальней, но я уже давно заперла дверь, ведущую в нее снизу. Она до­вольно большая, а в середине несколько тумбочек, составленных спиной друг к другу, образуют своеобразный островок. Именно в этих тумбочках я и храню свои дра­гоценности. Там лежат мой жемчуг, бриллианты, золотые и платиновые украшения — вообще все, и именно там я решаю, что надеть для выхода в свет.

Пройти туда можно только через спальню и ванную. Есть, правда, еще один вход — через окно.

В ту ночь примерно в четыре часа Оззи встал, чтобы сходить в туалет. Скорее всего, он спал и не сознавал, что происходит, потому что у него есть собственная ванная по другую сторону спальни, и обычно он ходит именно туда. Проявления лунатизма у него начались еще в дет­ском возрасте. В этом состоянии он может разговаривать и даже есть, не просыпаясь. С Эми, кстати, могут проис­ходить точно такие же вещи.

Я сплю, а Оззи пользуется туалетом в моей ванной комнате, и вдруг краем глаза замечает какое-то движе­ние в гардеробной. Он входит в нее и видит согнувшего­ся над моими тумбочками человека в маске.

Оззи не закричал и не окликнул его, решив, видимо, что это ему снится, зато незнакомец, увидев его, кинулся к окну. Но окно очень узкое и, несмотря на то что он был маленького роста, сразу выскочить ему не удалось — пле­чи и голова застряли. Тогда Оззи сделал ему стальной за­жим. Теперь он знает, насколько человеческая шея сла­ба. Он говорит, ему не составило бы труда свернуть шею воришке. Имея опыт работы на бойне, он знает, что про­ще не может быть ничего, тем более что ноги незнакомца болтались в воздухе в тщетной попытке нащупать ступе­ни лестницы, а вес тела тянул его вниз, тогда как его го­лова была в руках у Оззи. Но, даже находясь в состоянии сна, мой муж решил, что смерть вора будет на его совес­ти, поэтому он вытолкнул его из окна вниз. Это было па­дение с высоты почти три с половиной метра на пол тер раски, а по дороге парень должен был еще пересчитать не одну ветку от кустов, росших вокруг дома.

Я проснулась от криков Оззи, который вбежал в спаль­ню со словами: «Нас ограбили! Звони в полицию!»

Я мгновенно села в постели, как болванчик.

— Я тебе говорю, Шарон, звони немедленно в поли­цию! Нас ограбили!

Но из-за таблеток я плохо соображала. Я не могла даже понять, в какой стране я нахожусь.

Я спросила его: «А где мы находимся?» — но он, похоже, тоже плохо соображал и продолжал носиться по комнате голышом. Я набрала «девятку», чтобы получить выход в город (я думала, что нахожусь в Доэни), потом «четыреста одиннадцать» — но­мер, по которому в Америке звонят в справочную. Нако­нец мне ответили, и я сказала, что нас ограбили и попро­сила прислать кого-нибудь незамедлительно. Я положи­ла телефон на столик и увидела, что моего кольца с бриллиантом в десять карат не было, как не было и моих обручальных колец. Я снова позвонила в полицию:

— Пришлите вертолет. Это не шутка.

Я все еще плохо понимала, где я и что происходит.

А дело действительно было серьезное. Осмотрев ящи­ки, где я хранила драгоценности, я поняла, что все самое ценное пропало. Самой большой потерей было исчезно­вение кольца с сапфиром в пятьдесят четыре карата, ко­торый я всегда называла бассейном. Пропало жемчуж­ное ожерелье с алмазной застежкой, где каждая жемчу­жина была размером с леденец, пропало прекрасное ожерелье от Ван Клифа, которое Оззи подарил мне на двадцатую годовщину нашей свадьбы, двое часов ручной работы от Франка Мюллера, каждые стоимостью по сто тысяч фунтов, а также множество всяких мелочей — бу­лавка, которую мне подарил в семидесятых один из промоутеров, логотип «ЭЛО» в обрамлении бриллиантов. Я не носила всего этого, но эти вещи связывали меня с собственным прошлым. Я лишилась также еще одной бу­лавки — первого подарка Оззи с инициалами S и А, при­чем последний был выполнен из бриллиантов. Я тоже ни­когда не носила его, но опять-таки это — мое прошлое. Что особенно странно — похищено было и полученное мной в подарок за фотосессию кольцо с совой на эмали и большим бриллиантом. На самом деле это был даже не бриллиант, а хорошая имитация. Вор прихватил с собой также две пары сережек с необработанными алмазами. Каждая стоила, наверное, около десяти тысяч фунтов, но в сравнении с остальными украденными вещами это ка­залось сущей мелочью.

Возможно, ублюдок решил, что я ограбила его лично, когда раз за разом появлялась на экране телевизора в про­грамме «Иск-фактор» с украшениями стоимостью в мил­лион фунтов, причем на следующей программе на мне были уже другие драгоценности. Однако преступник не знал, что все эти украшения не мои и что, не попадая в объективы телекамер, охранники ювелирной компании, предоставившей для съемки всю эту роскошь, не спуска­ют с меня глаз. Как только завершалась очередная съем­ка, они тут же укладывали в коробочки все, что было на мне, и возвращали драгоценности в хранилища «Ван Клифа», «Тиффани» или какой-то другой ювелирной компа­нии. Все, как и для церемонии вручения «Оскаров», бра­лось напрокат.

Когда приехала полиция, все, что они обнаружили, это съемку камеры охранной системы, на которой было вид­но, как злоумышленник с лестницей подходит к дому, а потом поспешно сбегает.

Даже поняв, на какую сумму мы были обворованы, я поражалась тому, что воришка проник к нам, зная, что мы дома. Как он посмел даже попробовать сцепиться с моим мужем? Он мог вообще убить нас обоих, поэтому, если бы его задержали, он бы подвергся серьезной опас­ности. Я была готова причинить ему самые серьезные те­лесные повреждения.

Судя по всему, злоумышленники уже репетировали это Офабление. На Рождество 2003 года, вскоре после того, как Оззи вернулся из больницы, мы обнаружили отпечатки грязных подошв в холле и на одном из подоконников. Меня это заинтересовало, и мы просмотрели запись ка­мер слежения, на которых был запечатлен парень в маске и с лестницей, который сначала приблизился к дому, а по­том ретировался. Мы все проверили и поняли, что из дома ничего не пропало. Незадолго до этого Силлу Блэк, кото­рая живет всего в пяти милях от нас, уже обворовали. По­лиция заявила тогда, что это было дело рук банды из деся­ти человек. Почти весь следующий месяц полицейские де­журили у нас дома и в саду в ожидании вторжения. Но ничего не произошло, и, когда мы уезжали в Лос-Андже­лес, мы поместили все ценности, включая картины, на хра­нение. Мы всегда так поступали.

Через полгода полиция связалась с нами и сообщила, что они задержали банду и что на одном из компьюте­ров, принадлежащих ворам, нашли план нашего дома. Тогда казалось, что история закончилась.

Через два дня после офабления мы предложили на-фаду двести тысяч фунтов за информацию, которая могла помочь найти преступников. Двести тысяч — довольно крупная сумма. Мало кто предлагает так много. Поли­ция, например, назначает нафаду десять тысяч за инфор­мацию об убийстве. Приближалось Рождество, так что мы ожидали не одного обращения, однако в полицию не об­ратился никто, что говорит о том, что все организовали и провели профессионалы. Я уже смирилась с тем, что ни­когда не увижу ничего из украденного. Единственное, что остается, это поступить так же, как я всегда поступаю со всем, что приносит мне отрицательные эмоции — вычерк­нуть всю эту историю из памяти. Забыть о ней. Засунуть на самую дальнюю полку своих воспоминаний. Того, что пропало, не вернуть.

Ничего из украденного не было застраховано, по­скольку хранилось не в сейфе. И мне никогда не вернуть всех этих украшений.

Примерно через месяц в Нью-Йорке мы с Оззи были гостями «Шоу Говарда Стерна», и он никак не мог успо­коиться и постоянно спрашивал, о чем мы думали, храня дома такие драгоценности. Помню, я ответила ему так же, как уже не раз отвечала: никого не касается, на что я тра­чу собственные деньги. Кто-то вкладывается в недвижи­мость и наслаждается жизнью, имея возможность про­дать купленные дома и вернуть свои деньги. Я покупаю драгоценности. Мне нравится их носить. Я вкладываю деньги в недвижимость тоже, у меня есть и дома — не только драгоценности и предметы старины, картины и прочее. Единственное, чего у меня нет — акций и цен­ных бумаг. Я не покупаю того, чем не могу любоваться, чего не могу носить или того, где я не могу жить. Мне это не нужно.

Существуют определенные правила, которых я при­держиваюсь, покупая драгоценности. Я никогда не по­купаю ничего подержанного, потому что у каждого укра­шения есть собственная история. Эта вещь могла при­надлежать кому-то, кто умер, или могла быть украдена, или принесла хозяину душевную боль. Я столько всего потеряла за свою жизнь — у меня крали, я теряла сама или отец забирал у меня, — что знаю, какие переживания могут стоять за этим. К тому же будьте уверены: по­купая что-то даже на уважаемом всеми аукционе, услы­шите целую историю — что купленное вами принадле­жало какой-то знатной баронессе, завещавшей это своей племяннице, — но все это не более чем болтовня. Однаж­ды Оззи купил мне ожерелье в ювелирном магазине, тор­говавшем старинными вещами. Его не теряли и не кра­ли. Само по себе оно мне нравится, я знаю, что Оззи вы­брал его специально для меня. Однако я не ношу его — его неясная история слишком пугает меня.

За свою жизнь я столько всего потеряла, у меня столько всего украли, что я должна была бы давно отказаться от этого увлечения. Но я никак не могу поумнеть. Это груст­но, и я осознаю свою слабость. Я как наркоман. Все нача­лось еще в молодости, когда мне казалось, что благодаря украшениям меня воспринимают в лучшем свете. К тому же наличие драгоценностей свидетельствовало о моей принадлежности к определенному классу — других дока­зательств тогда у меня не было. Наконец, когда я была толстой, драгоценности отвлекали внимание от моей тол­стой задницы.

Потом это стало способом отомстить Оззи за его пло­хое поведение. Когда он причинял мне боль, я делала то же самое по отношению к нему. Я не могла достучаться до него, поэтому делала подсознательно то, чего он боль­ше всего боялся. Он страшился нищеты, поэтому я тра­тила его деньги. Я шла к «Тиффани» или «Ван Клифу» и покупала там драгоценности, а они просто отсылали чек на его имя. Я показывала ему свои приобретения, и он, как правило, отшатывался от меня в ужасе. Стоимость покупки зависела от степени его провинности. Постоян­ного размера трат не существовало. Иногда, когда он был пьян, я не называла истинную сумму, опасаясь его реак­ции. Но вскоре приходил счет, и он все равно узнавал, сколько я потратила. Расплачивался же он всегда безро­потно, видимо, о себе давало знать чувство вины. Мне наши игры напоминали схватку фехтовальщиков. Спер­ва укол наносил он, а потом я.

Началось все, еще когда мы не были женаты — во вре­мя турне по Америке с группой «Моторхэд». Его сопро­вождала «группи», одна из этих ненормальных, которые проходу не дают своим идолам. Ей, видимо, показалось мало, что она переспала со всеми из «Моторхэд», и она залезла в постель к Оззи. Дверь в нашу комнату была за­перта, но я взяла на ресепшене второй ключ и застукала их. Я схватила ее за волосы со словами: «А ну-ка пошла вон отсюда», потом врезала Оззи по зубам, легла в постель и заснула, а на следующий день пошла по магазинам.

Так все и началось. Провинился передо мной — я иду и трачу твои деньги. Плохого я никогда не покупала — только хорошие вещи. Если Оззи что-то говорил по по­воду моей покупки, я отвечала ему: «Послушай, я не от­меняю концерты из-за того, что напилась, и не теряю на этом деньги. Я не глотаю эти безделушки, чтобы потом они оказались в туалете. Это делаешь ты». Я тратила день­ги, и это приводило его в бешенство, а мне доставляло удовольствие, потому что все это можно было носить. На остальное мне было глубоко наплевать. Так мало-помалу моя коллекция драгоценностей росла.

Однако я не только покупала драгоценности, но и вы­брасывала их. Когда я еще ждала Эми, на одном из кон­цертов вместе с нами должна была играть группа, кото­рая Оззи не нравилась, и он не хотел, чтобы она прини­мала участия в концерте. Но это было не его шоу. Тем не менее, он продолжал настаивать, пока, наконец, я не вы­держала и не сказала: «Да пошел ты!»

  • Нет, это ты пошла куда подальше!

  • Нет ты! И вообще, я больше не хочу за тебя замуж!

При этом я сняла с пальца обручальное кольцо и бро­сила его в унитаз. Это произошло в отеле «Беверли-Уил-шир», и я совсем забыла, что там всасывающая система канализации. Я рассчитывала потом вернуться и выта­щить кольцо со дна унитаза. Но его там уже не оказалось.

Был еще случай, до нашей женитьбы. Мы жили непо­далеку от Стаффорда. Оззи приехал повидать детей, и мы с ним поссорились. Дело было в воскресенье.

  • Ну раз так, то ладно, — сказал он и пошел вниз по улице. А я вскочила в БМВ Колина и велела Питу сесть на место пассажира.

  • Зачем?

  • Сейчас я его задавлю! Вот зачем.

Когда Оззи увидел, что на него летит автомобиль, он выскочил на газон, но я последовала точно за ним. Я до­гнала его, и когда он оказался рядом, стала кидать в него все, что попадалось под руку, — свои туфли, украшения, бутылки с кока-колой. Я оторвала зеркало заднего вида, и оно тоже полетело в него. Машина петляла, так как я не столько управляла ею, сколько целилась в Оззи. На­конец мы отъехали довольно далеко от отеля и оказа­лись рядом с церковью, где только что закончилась служ­ба, и люди, расходясь, прощались со священником. Оззи решил, что люди — прекрасный живой щит, и попытал­ся смешаться с толпой. Но я направила машину на при­хожан, и все бросились врассыпную. Вверх полетели шляпы и сумки, машина выписывала невероятные пи­руэты, а я видела лишь ярко-красную жилетку Пита, который, наконец, простонал: «Ну все. С меня хватит. Я вылезаю». И, открыв дверь, буквально вывалился из машины.

Мы помирились, как мирились всегда, но в ту ночь Оззи никак не мог заснуть. Он все думал о вещах, кото­рые я кинула ему вслед. А среди брошенного были и все мои семнадцать золотых украшений. В результате он по­шел ночью на поиски и нашел половину в кромешной темноте.

Самое печальное в краже из «Уэлдерса» — то, что я со­биралась завещать все украденное дочерям. К повторно­му бракосочетанию я заказала два кольца, которые соби­ралась после смерти завешать Эми и Келли. Теперь этих колец нет, как нет сапфира «Бассейн» и кольца с брилли­антом в десять карат, которые тоже должны были перейти к моим дочерям. Если бы мне попался этот негодяй, и у меня был бы пистолет, я бы точно пристрелила его. Я бо­ролась и буду бороться за то, что принадлежит мне, а сле­зы лить — это не для меня. Надеюсь, он еще заболеет про­казой, и у него сперва отвалится член, а потом нос.

 

 

эпилог

Сегодня 21 апреля 2005 года. Мой муж не пьет вот уже целый год. Так долго он еще ни разу не продержался с момента, когда мы познакомились тридцать пять лет на­зад. На самом деле отсчет можно вести с гораздо более ранней даты — с тех пор, как он впервые выпил в один­надцать лет, после чего из-за недостатка уверенности в себе превратил алкоголь в способ поддержать себя, лишь усугубляя это пристрастие. Многие годы он и не думал меняться, считая, что с ним все в полном порядке, что это и есть жизнь. Он вырос в среде, где все предельно просто: после школы устраиваешься на работу, потом женишься, начинаешь ходить в паб, бить жену и зани­маться сексом, и так неделю за неделей. Эта борьба с соб­ственными демонами была для него настоящей пыткой, но с каждым днем дело идет на поправку, хотя иногда он и нуждается в поддержке, когда его нужно сдержать и напомнить, что не стоит возвращаться к прошлому. Все, что я могу сделать для него, это быть рядом, когда насту­пают подобные черные минуты. Это непросто и для него, и для меня.

Кровать усыпана лепестками роз, которые разброса­ны по белому полотняному покрывалу. Наверное, он сде­лал это, пока я принимала ванну, готовясь к вечеринке. А сейчас я собираю вещи. Завтра утром мы летим в Нью-Йорк, где будет выступать Келли. Я постараюсь поско­рее спуститься вниз, там Оззи разговаривает с Эми и ее бойфрендом. Они тоже улетают завтра утром, и если я быстро не спущусь, то не увижусь с ними. Я не ожидала, что Эми заедет, но она все же это сделала. Она все еще очень слаба, но врачи говорят, что скоро все будет хоро­шо. А Келли прислала отцу такое трогательное письмо, что, читая его, мы оба расплакались. Она написала, что горда тем, что он продержался без бутылки целый год. Джеки позвонил из Таиланда. Он хоть и готовился к бою, но не забыл про столь важный для его отца день. Мы оба так гордимся им. Он такая радость для нас. Он нашел себя, он моя опора, и я так скучаю без него.

На улице тихо, не слышно шума и гама вечеринки, лишь ароматом жасмина тянет из открытых окон. Это был потрясающий день от начала и до конца — с того момен­та, как Оззи разбудил меня поцелуем и розой, одной из трехсот шестидесяти пяти, что ждали его в холле.

Потом, возвращаясь от отца, я неожиданно увидела на дороге машину Саймона Кауэлла, посигналила ему, подъехала поближе, и мы оба вылезли из наших очень английских машин — я из «Бентли», а он из «Роллс-Рой­са», чтобы перекинуться парой слов. Так странно — мы виделись в последний раз в душной непроветренной сту­дии, причем при не самых приятных обстоятельствах, а тут встретились посреди дороги, над которой витал аро­мат жасмина, и я говорила ему: «Как это мило...», а он мне «Дорогая...» Я сказала, что как раз сегодня получила от него контракт на продолжение съемок.

— Отлично! — сказал он в ответ. — Тогда до встречи в мае: только теперь уже в Голливуде.

Вечеринка, которую мы задумали как сюрприз для Оззи, удалась на славу. Если он и разгадал наши планы, то, по крайней мере, возражать не стал, хотя представить себе, что он ничего не замечал, сложно. Правда, он ведь сочинял новые песни, а когда он сочиняет, то не слышит и не видит ничего вокруг. Так что, может быть, все стало действительно неожиданностью для него.

Оззи сказал, что в этом году в последний раз примет участие в «Оззфесте». Если кто-то и должен был сделать подобное заявление, то именно он, никак не я. Надеюсь, он не изменит решения. В какой-то момент после несчастного случая он заявил, что собирается вообще пре­кратить выступать, но сцена — единственный наркотик, который у него остался, и для него, человека с не слиш­ком высокой шкалой самооценки, видеть перед собой море рук и лиц, приветствующих его, просто необходи­мо. Он считает, что готов оставить музыкальный бизнес и заняться разведением шпицев. Он обожает возиться с ними, но хватит ли ему одного этого занятия? Что каса­ется меня, то я так долго ждала этого. Всю свою созна­тельную жизнь он провел на колесах, а с момента, когда мы поженились, мы оба непрерывно работали. Думаю, нам пора на покой.

Я смотрю на других музыкантов — на «Роллинг Сто-унз», например. Они опять собираются в турне этим ле­том, а я думаю: стоит ли натягивать на себя узкие шта­ны? Вряд ли еще можно заставить кого-то поверить, что твоя задница выглядит сексуально, когда тебе за шесть­десят. Так же, мне кажется, выглядят и попытки Оззи выглядеть ужасным. Он уже никого не может испугать, потому что стал другим. Он самый нестрашный человек в мире. Закончить — не значит сдаться. Просто рано или поздно наступает момент, когда пора что-то менять в своей жизни.

Оззи — необычайно творческий человек. Музыка и песни, которые они с Марком написали для мюзикла«Распутин», просто великолепны. Он уже сделал на те­левидении то, чего не делал никто из рок-звезд. Теперь он внесет свой вклад и в мюзикл, причем его работа бу­дет принципиально отличаться от того, что сделали Род Стюарт, «АББА» или «Куин», которые просто разреши­ли использовать свои песни в музыкальном спектакле. То, над чем работает Оззи, будет принципиально ново — рок-мюзикл, и он позволит Оззи подняться на новый уровень, хотя я и знаю, что он совсем еще не уверен в успехе.

Люди не видят этого, но на самом деле Оззи необы­чайно раним. Он никогда не ценил себя, и мне всегда было больно видеть, что он общается только с молодыми музыкантами (с которыми он всегда очень добр) и ни­когда не подходит к тем, кто ровня ему. Он никогда не считал, что имеет на это право. Он всегда был востребо­ван, и последние несколько лет мало что изменили. На протяжении всей своей жизни он был в центре внима­ния, и вдруг в свет прожекторов попали сперва его дети, а потом и я. Видеть это ему было непросто, как бывает непросто всем известным людям.

На протяжении всей его карьеры люди гадили ему в душу. Я не о поклонниках — они-то как раз всегда были верны ему. Я говорю о людях шоу-бизнеса. Сегодня лишь для нескольких из тех, с кем мы сталкивались в своей жизни, наша дверь всегда открыта. Об остальных я бы с удовольствием забыла навсегда. Думаю, я могу называть все своими именами. Меня уже ничем не удивить. Я все видела и все слышала, когда многих из вас еще и на свете не было. И на всех этих уродов мне наплевать. Я не иг­раю в гольф, не хожу на матчи «Лейкерз», чтобы потом попить пивка и потанцевать. Я не люблю лизать задницу нужным людям и не буду этого делать никогда, хотя по­добное и принято в музыкальной индустрии.

Шел последний час перед началом вечеринки. Дэвид готовил стол для пятисот человек, а сад постепенно на­полнялся гостями, которые неожиданно для Оззи при­ехали поприветствовать его, а сам Оззи все никак не воз­вращался с деловой встречи. Когда он, наконец, появил­ся, все уже ждали его — врачи и люди, знакомые нам по Обществу анонимных алкоголиков, а также члены Об­щества трезвости Голливуда, которые хотели бы остаться неизвестными. Здесь же был Джуд Алкала, которого нельзя было не"заметить из-за его роста, ну и, конечно, старина Пит Мертонс с женой и дочкой, очаровательной голубоглазой малышкой.

Когда-то я отчаянно хотела иметь много детей. Оззи и сейчас предлагает мне завести еще одного. Наверное, это возможно, но мне не хочется слышать вслед: «Ой, какая у вас милая внучка!» Быть может, я эгоистична, но мне слишком трудно вновь взвалить на себя ответственность быть родителем. Сложнее труда нет. Когда в семье появ­ляются малыши, ты и не догадываешься поначалу, что они приносят не только радость, но и боль.

В Калифорнии солнце заходит быстро. Все еще тепло. Так бывает летним вечером в Англии. К восьми солнце уже скрывается, и лица гостей освещают лишь свечи и отблески костра. Я хожу между столиками, и тут Дэвид приносит торт. Кто-то встает и начинает петь «С днем рождения», задуваются свечи, и ощущение такое, что это действительно день рождения Оззи. Завершился первый год его новой, трезвой жизни.

Мой муж все еще нервничает, и каждый день ездит встречаться с кем-то. И страшно переживает, если оче­редная встреча срывается. Но он уже стал другим челове­ком. Он так долго убеждал себя, что не умеет сочинять музыку «просто так, без допинга», что ему нужен то один толчок, то другой. Теперь я знаю, что сказать ему в ответ:

«Это самообман». Ему больше не нужна вся эта гадость. Он и сам это чувствует. Недавно мы участвовали в «Ве­чернем шоу» Джея Ленно, и Оззи не дал мне и рта рас­крыть. Я молчала, потому что Оззи несло, он говорил и шутил, и все было к месту и остроумно. Я даже подумала, что они с Джеем Ленно прекрасно дополняют друг друга. А после передачи все подходили ко мне и говорили: «Оззи был просто великолепен. Боже! Как он изменился!» Он не изменился, просто перестал пить, и теперь химия и прочая гадость не стоят преградой его потрясающему во­ображению, юмору и всему остальному.

Людям трудно понять, почему после всего того, что мне пришлось преодолеть, я все еще с моим мужем. Я с ним, потому что люблю его, а он, если не считать моих детей, единственный, кто любил меня на протяжении всей жизни, любил, когда я была толстой, худой, страш­ной, безумной — всегда. Его любовь безоговорочна. Когда демоны не прячутся у него за спиной, он самый веселый, смешной, милый и заботливый человек на свете, а демо­ны эти слабеют с каждым днем. За последний год он стал значительно сильнее, он вырос как личность, и вместе с этим сделал свою жизнь гораздо интереснее и лучше. Те­перь дело за мной, я должна измениться. За последние двадцать с лишним лет в нашей семье все решения при­нимала я. Я руководила им, теперь настал черед ему ру­ководить мной.

— Шарон!

Это Оззи поднимается по лестнице.

  • Ау-у-у!

  • Ты где? Мы все ждем тебя.

  • Сейчас-сейчас, уже спускаюсь. Просто задумалась немного.

  • Оззи заглядывает в комнату. Все в порядке, Шазз?

  • Все хорошо, Оззи. Все отлично. Просто я склады­вала вещи.

Я улыбаюсь ему, а в его глазах тревога. Он поправляет рукой непослушную прядь волос. Это так знакомо, я ви­дела это движение тысячи раз. Он улыбается мне в ответ, и от этой улыбки в комнате становится светлее.

  • Я люблю тебя, мамочка.

  • А я люблю тебя, папочка. Иди скорее сюда, давай поцелуемся.

 

Благодарность

 

Огромное спасибо вам — всем тем, кто работает в «Тайм Уорнер» и кто помог мне приобрести этот незаме­нимый опыт, особенно Антонии Ходгсон и Вив Редман.

Пепси: без тебя я бы никоццкне сумела изложить все это на бумаге. Спасибо тебе за то, что помогла мне осу­ществить задуманное. Теперь у меня есть новый друг.

Ян Уиллис: мы никогда не встречались, но твоя заме­чательная книга Американский рок-н-ролл: турне по Вели­кобритании 1956— 72 воскресила столько прекрасных вос­поминаний.

Мои коллеги: я благодарю вас за преданность. Ли Эли, Хизер Бон, Харди Чэндхок, Тони Деннис, Джон Фентон, Дэйв и Шарон Годман, Майкл Гуаррацино, Кимберли Джонсон, Дана Кайпер, Дэйв Москато, Марисия Мюр-рей, Доун Одинс, Дари Петрашвилли, Линн Сигер, Говард Смит, Клэр Смит, Саба Тэклеэймандт и Мелинда Варга.

Мои верные друзья: вас немного, но вы все знаете, кто вы. Спасибо за то, что вы были со мной и принимали меня такой, какая я есть, даже когда я не звонила и не писала вам, хотя и обещала. И я люблю вас за это.

Элтон Джон и Дэвид Ферниш: спасибо вам за то, что вы были со мной, за вашу дружбу, советы, любовь, и преж­де всего смех. Киска любит вас обоих. Саймон Кауэлл: за то, что ты заметил во мне нечто особенное, чего не видел никто другой.

Шелли и Ирвинг Азофф: Шелли, нас с тобой разлу­чили в момент рождения, но, к счастью, мы нашли друг друга.

Колин, Мэтт, Мишель, Каспар, Джонатан,'Флёр и Джейк Ньюман: за последние тридцать лет мы все стали одной большой дисфункциональной семьей. Как насчет новорожденных? Спасибо за то, что были со мной. Обо­жаю вас.

Джина, моя любимая племянница: я люблю тебя, тво­его прекрасного мужа и ваших чудных детишек: Амелию и Олли. Спасибо за вашу бескорыстную любовь и под­держку.

Мой брат Дэвид: мы прошли непростой путь, не так ли? Спасибо тебе за поддержку, которую ты оказывал мне в последнее, тяжелое для меня время.

Джессика и Луис Осборн: я вас люблю и уважаю. Ваш отец и я гордимся вами.

И, наконец, мои дети: Эйми, Келли и Джек. Каждый из вас стал божьим даром для меня. Я очень горжусь вами, вашей мудростью и энтузиазмом.